colontitle

Из фашистской тюрьмы в сталинские лагеря

Виктор Корченов

Свидетельство человека из книги рекордов Гиннеса

М.И.Рыбальченко, Воркута, 1948 г.М.И.Рыбальченко, Воркута, 1948 г.

Велосипедный спорт
Мировые рекорды
CCCР

Рекордное количество побед на этапах 
В 1937 – 1938 гг. в течение полутора лет Михаил Иванович Рыбальченко участвовал в 4-х многодневных велосипедных гонках по классу гоночных машин. Общая протяженность всех маршрутов составила около 10 тыс. км. Во всех этих гонках с первого и до последнего этапа (58 этапов) Рыбальченко был лидером и неизменно следовал в красной лидерской майке.

Максимальный отрыв лидера
С 24 мая по 13 июня 1937 г. во время проведения 1-го Украинского велотура протяженностью 2265 км М.И.Рыбальченко опередил занявшего второе место киевского армейца Савельева на 8 ч. 8 мин. 20 с.

(Из «Книги рекордов Гиннеса»)

Рыбальченко Михаил Иванович родился в Одессе в 1910 году. Единственный спортсмен (велосипедный спорт), который по довоенным, но непревзойденным по сей день достижениям, был занесен в Книгу рекордов Гиннеса (в 1993 году).

В 1928 г. восемнадцатилетний Михаил Рыбальченко стал чемпионом Украины по кроссу на 30 км со временем, которое и сейчас поражает мастеров велоспорта – 56 мин. 12,8 с.

В 1934 г. завоевывает первое место в Союзе в парной гонке по треку.

В 1935 г. Рыбальченко совершил беспримерный в истории мирового спорта исключительный по своей сложности велопробег Одесса-Владивосток протяженностью 15 тыс. км., за успешное осуществление которого вместе с четырьмя киевскими динамовскими одноклубниками Иваном Гриценко, Николаем Погребным, Сергеем Овчаровым и Федором Ганопольским был награжден орденом «Знак Почета».

В 1936 году стал Чемпионом СССР в получасовой гонке по треку.

Значок “Вело-пробег”. На оборотной стороне значка выгравировано “Одесса – Владивосток” 14317 км 1935 г. М.И. РыбальченкоЗначок “Вело-пробег”. На оборотной стороне значка выгравировано “Одесса – Владивосток” 14317 км 1935 г. М.И. РыбальченкоНезадолго перед очередным стартом (М.И. Рыбальченко справа)Незадолго перед очередным стартом (М.И. Рыбальченко справа)

В 1937 – 1938 гг. в течение полутора лет Михаил Иванович Рыбальченко участвовал в 4 многодневных гонках по классу гоночных машин. Общая протяженность всех маршрутов составила около 10 тыс.км. Во всех этих гонках с первого и до последнего этапа (58 этапов) Рыбальченко был лидером и неизменно следовал в красной лидерской майке.

Через тайгу. Через тайгу.В том же 1938 году Михаилу Рыбальченко, первому в Украине велосипедисту, было присвоено почетное звание «Заслуженный мастер спорта СССР», а незадолго до начала войны в течение одного только месяца в Киеве им было установлено 18 всеукраинских и 7 всесоюзных рекордов на треке. Кросс, трек, шоссе, изнурительные многодневные велогонки… И нигде ему не было равных.

Перед началом Великой Отечественной войны М.И.Рыбальченко занимал должность заместителя председателя одесского областного Совета спортивного общества «Динамо». В течение оккупации - девять отсидок в общих камерах и одиночках сигуранцы – это печальный исход не только мужественных и, как ему тогда казалось, хитроумных отказов от предложений новой власти участвовать в престижных велогонках в столице Румынии, но и результат неоднократных наветов соотечественников. Выручали друзья, спасала случайность… Его жена, продавая дорогие спортивные призы, не единожды находила пути, чтобы выкупить мужа из застенок сигуранцы. Она же и сохраняла, спасая от обысков, все долгие четырнадцать военных и первых послевоенных лет тщательно зарытые в подвале альбомы с вырезками из газет о триумфальных победах мужа, его фотографии, спортивные жетоны и медали, орден «Знак Почета» и другие спортивные реликвии.

И этот истинный патриот Одессы так и не уехал бы по своей воле из любимого города (его приглашали уехать не только в Румынию, но еще в 30-х годах старались переманить и в Киев и в Москву), если бы вдруг не оказался «врагом народа», если бы не сослан был на угольные шахты в район вечной мерзлоты на мучительно долгие, по сути, продолжительнее, чем вся жизнь, десять кошмарных лет.

В 1993 году одессит, известный коллекционер Виктор Корченов (в настоящее время проживает в США) за год до его смерти беседовал с Михаилом Ивановичем и подробно записал его рассказ. Этот материал (от первого лица), рассказывающий о трудной судьбе М.И. Рыбальченко, представляем на сайте Клуба. Так как о его спортивной карьере велосипедиста уже писали, мы выбрали главу, где он рассказывает об оккупации Одессы и о страшных 10–ти годах, проведенных в сталинских лагерях.

Последний старт

«22 июня 1941 года в Харькове в 8 часов утра был дан старт велосипедной гонке Харьков - Белгород. Первенство Украины среди гонщиков-шоссевиков. Стартовало более 100 лучших велосипедистов республики. В том числе и я. В Белгороде - поворотный пункт. Финиш - в Харькове.

День был обычный, летний. Ничего плохого не предвиделось. Судьи заняли свои места в автомашинах. Тренеры команд с волнением наблюдали за ходом соревнования. Где-то спустя 15 - 20 километров после поворотного пункта я уже оказался в одиночестве, все время увеличивая просвет между мною и головной группой преследовавших меня велосипедистов.

Под самым Харьковом, когда до финиша оставалось километров двадцать - прокол. Только окончил замену шины, как подъехала автомашина с судьями и журналистами. Их лица были взволнованы. Почему-то они не спешили сообщить о ходе гонки и моем отрыве, а немного помолчав, сообщили ужасную новость: война!

На финише было уже не до соревнований. Все встревожены, растеряны. На окнах клеили бумажные кресты, полоски. Для меня это был последний старт. Без финиша. Теперь – домой! Скорее домой!

На следующий день, 23 июня удалось устроиться в поезде. В Одессе узнал, что уже бомбили город. Все было необычно, беспокойно, тревожно. Вражеское кольцо все больше сжимало Одессу. Сообщение с Большой Землей осуществлялось только морским путем.

Я в ту пору занимал должность заместителя председателя одесского областного Совета спортивного общества «Динамо». И весь период обороны Одессы находился в повседневной связи с заместителем начальника НКВД Кузнецовым, от которого получал всевозможные указания. В частности, мне необходимо было проверять отправку оборудования стекольного завода, джутовой фабрики и завода «Ветинструмент». То, что не подлежало отправке, было закопано и надежно спрятано. Когда советские войска освободили Одессу, это оборудование было использовано для восстановления предприятий.

18 августа 1941 года состоялось секретное совещание сотрудников НКВД. На нем стало известно, что получено указание Верховного командования Одессу не сдавать, а сделать опорным пунктом для генерального наступления. С этого дня в городе стали сооружать баррикады - предполагались уличные бои. Город бомбили и обстреливали уже непрерывно. Давно не было днестровской воды. Пользовались водой из колодцев и подземных источников. Население испытывало трудности с продовольствием. Все это сильно осложняло жизнь осажденного города.

А 14 октября, за два дня до отхода наших войск, при очередной встрече с Кузнецовым я был поставлен в известность, что Одесса будет сдана, и мне необходимо уезжать. Я попросил отправить и мою семью, но Кузнецов заявил, что такой возможности нет. Посоветовал оставить родных, а самому эвакуироваться. Когда же я заметил, что меня в городе многие знают и что семья будет обречена на гибель, мне было предложено на два-три месяца, до возвращения наших войск пристроиться где-нибудь в городе. А если будет возможность, связаться с подпольщиками, в частности, с Дмитрием Матвеенко, которого я знал по совместной работе в «Динамо». Выхода не было. Пришлось срочно заняться устройством семьи. Я решил оставить нашу квартиру в Доме специалистов на Пушкинской улице и перебраться поближе к штольне - подземным выработкам под Лермонтовским курортом, которые были мне хорошо знакомы. Когда в 1927 - 1928 годах проводились работы по устройству штольни Отрада - Ланжерон, проходившей под Лермонтовским курортом и Черноморской улицей, там начиналась моя трудовая жизнь. Так я с женой, маленькой дочуркой и тещей поселился в крохотной комнатушке площадью восемь квадратных метров подвального помещения безопасного, как мне тогда казалось, дома № 12 по Лермонтовскому переулку, который имел также выход на улицу Белинского.

Оккупация

16 октября Одессу заняли румынские войска. И начались мои мытарства по тюрьмам. Меня арестовывала районная и городская полиции, военная комендатура города, претораты (жандармерии), а также сигуранца. Сидел в тюрьме военно-полевого суда и в Центральной тюрьме. Таким образом, во время оккупации в общей сложности находился под арестом более года, из которых свыше четырех месяцев - в одиночной камере.

Когда оккупационным властям стало известно, что я нахожусь в городе, начали приглашать в примарию. Хотели, чтобы я продолжал заниматься спортом. Однако я туда не ходил. Мне представлялось, что заниматься сейчас спортом - значит преклоняться перед врагом. И ни в одном из спортивных мероприятий так и не участвовал. Возможно, это и послужило причиной моих частых арестов и постоянной слежки. Главное же, думаю, оккупантам было прекрасно известно, за какое именно спортивное общество я выступал и на какой должности находился.

Самым ужасным был девятый, последний арест. Предшествовало ему следующее. В июле 1943 года мне стало известно, что в Одессу приехал председатель Румынского королевского спортивного клуба и хочет со мной встретиться. Я всячески избегал этого, но встреча все-таки состоялась. Ознакомившись с моими спортивными реликвиями, он сообщил, что в Бухаресте готовится большое спортивное мероприятие, и меня приглашают принять в нем участие. Я ответил, что прошло всего несколько дней, как меня освободили после очередного ареста и, кроме того, мне запрещено выезжать из города. На это он вынул бланк спортклуба и начал писать приглашение, но подумав, сказал, что предлагает ехать в Румынию вместе с ним. Прямо сейчас. Я возразил, что связан с группой артистов цирка, что работаю с ними, а без меня они не могут выступать. Тот продолжал настаивать. Но мне все-таки удалось убедить его в невозможности сиюминутного отъезда. И он ушел с надеждой, что я приеду позднее. Но я не поехал. И в начале сентября меня снова арестовали. Да еще так, что никто даже не смог это увидеть.

В восемь часов утра я вышел из дому на репетицию в цирк. Осмотрелся по сторонам. Впереди в метрах 150 - 200 увидел стоявшую у тротуара легковушку. Нашу, М-1. Когда я прошел метров пятьдесят, она тронулась навстречу и остановилась совсем рядом. Из нее вышли двое в штатском. Пригласили сесть. Один сел слева, другой - справа. Шторы на боковых и заднем стеклах были задернуты. На вопрос, куда меня везут, ответили, что узнаю потом. Я все понял и больше ни о чем не спрашивал. Подъехали к воротам дома N 12 по улице Бебеля. Сидящий впереди быстро вышел и открыл ворота. Машина въехала в подъезд. Так же быстро ворота закрылись. Меня вывели и втолкнули в дверь в подъезде. Немного пройдя по коридору, неожиданно куда-то снова втолкнули, и я оказался в узком дверном проеме, где стоял только один стул. Дверь закрыли и заперли на задвижку. Стало темно. Можно было только стоять или сидеть. Стал стучать. Никто не отзывался. Лишь вечером повели в туалет и сразу же обратно. На следующий день меня перевели в одиночную камеру в том же коридоре. Напротив было караульное помещение. В незастекленном окне была установлена решетка из толстых металлических прутьев. Ставни плотно закрыты. Окно выходило во двор. Тускло горела подвешенная к потолку угольная лампочка ватт пятнадцать, не более. В помещении стояли стол, стул и садовая плетеная кушетка, на которой лежал кусок фанеры. Больше ничего. День и ночь коридор, в который выходила дверь моей камеры, охранялся.

На третий день я вызвал старшего охраны и попросил передать домой записку, но ее не взяли, а только сказали: «Хорошо». Более шести суток мне не давали ни пить, ни есть. Разрешалось только ходить в туалет, который находился в том же коридоре. На шестые сутки не смог ходить даже туда. Началось головокружение. Кушать уже не хотелось. По утрам и вечерам открывалась камера, но со мной не разговаривали. На все мои обращения был только один ответ: «Хорошо».

В конце седьмых суток принесли, наконец, полкружки кофе и маленький кусочек темного хлеба. Потом по утрам и вечерам уже регулярно стали давать те же полкружки кофе и кусочек хлеба, а днем - не более, чем поллитра супа, в котором находилась неочищенная картофелина.

Так продолжалось 12 - 15 дней. Я потерял силы, трудно было передвигаться. Наконец, в камеру пришел какой-то военный со спрятанными знаками различия. Начался допрос. Он утверждал, что я - большевик, подпольщик, в чем должен чистосердечно признаться и дать сведения о сообщниках. Я, конечно, знал и встречался со многими оставленными в Одессе, но всячески все отрицал. У меня отросли борода и волосы на голове. Все время просил следователя, чтобы постригли и сообщили семье о моем местонахождении. Тот довольно вежливо давал согласие, но все оставалось по-старому. Наступил октябрь. Ночи стали холодными, пошли дожди. Из-за ставень вода проникала на подоконник. В камере стало очень холодно и сыро.

Каждые две недели появлялся следователь, и все повторялось. Всякий раз на мои просьбы он вежливо отвечал: «Хорошо» и даже удивлялся, что до сих пор не постригли. А прошло ведь уже полтора месяца! В середине октября начались заморозки. В камере было, как во дворе. Когда меня арестовали, было тепло. А сейчас находившиеся на мне летние брюки и пиджак никак не могли согреть.

Каждый раз следователь появлялся через 12 - 15 дней, и все начиналось сначала. И каждый раз он удивлялся, что меня не постригли и в камере не топят. Спустя полтора месяца одиночного заключения в этих антисанитарных условиях и в полуголодном состоянии у меня появились вши. А однажды следователь заявил: «Никто не знает, где вы находитесь, и с вами можно сделать, что угодно... Пресса - наша. Мы напишем, что вас застрелили при попытке к бегству, и нам поверят. Но можем сделать иначе: сообщим в печати, что вы вступили добровольно в русский освободительный корпус в Югославии и призываете молодежь последовать вашему примеру. Вы всегда пользовались авторитетом у молодежи. А с вами мы поступим, как найдем нужным». И следователь вышел. О таком заявлении я даже не мог и предположить. Оно меня окончательно подавило. После этого у меня пучками стали выпадать волосы. Я ничего не мог предпринять для связи с внешним миром и сильно страдал.

При очередном допросе следователь показал мне бланк своего блокнота и сказал: «Напишите своей рукой, что вы добровольно хотите выехать с семьей в Румынию, и я вам даю слово чести румынского офицера, что вы немедленно будете освобождены». С большим трудом удалось дипломатично отказаться и от этого предложения, мотивируя тем, что родной Одессе не изменял и до войны, за всякие посулы не соглашаясь на переезд ни в Киев, ни в Москву.

После наступления холодов и до последних дней моего заключения мне не удалось поспать более получаса кряду. Я замерзал до такой степени, что на плетеной летней кушетке меня буквально подбрасывало. И чтоб хоть как-то согреться, проделывал различные физические упражнения. Изрядно устав, но немного согревшись, снова на некоторое время засыпал. А через полчаса все повторялось снова. Часто уснуть не удавалось вообще: с 2 - 3 часов ночи слышались стоны и крики подвергаемых пыткам арестованных. Опасаясь, что скоро очередь может дойти и до меня, стал обдумывать, как себя повести. И твердо решил, что ночью ни в коем случае из камеры выходить не должен. Как предмет обороны у меня был стул. Рассуждал я так: вблизи моей камеры находится караульное помещение. Там человек пятнадцать - двадцать солдат. И в случае борьбы и даже моей гибели кто-нибудь из них сможет рассказать потом о случившемся. Это бы исключило всякие провокационные измышления в отношении меня. Ведь все могло тогда произойти. И я не ошибся.

В начале ноября 1943 года в два часа ночи я услышал шум в коридоре у своей камеры. Дверь открылась, и я увидел троих в гражданской одежде. Один из них предложил выйти из камеры. Я ожидал это, схватил стул и заявил, что если кто попытается сделать хоть один шаг в камеру, стул будет разбит о его голову. На меня направили три пистолета, но и это не испугало меня. Мой вид был страшен: стул в руках, решительность на грани исступления, заросшее за два месяца лицо и дикие глаза ошеломили пришедших. В коридоре послышался шум. Открылось караульное помещение. Появился караульный начальник, а за ним и солдаты, которые оказались невольными свидетелями всего происшедшего. Именно это мне было необходимо. Увидев такую ситуацию, те трое закрыли дверь, и на этом их попытка увести меня закончилась безрезультатно. На некоторое время обо мне забыли.

Но за восемь дней до моего освобождения снова состоялся разговор со следователем. И тогда он сказал: «Вы коммунист, большевик, знаете подпольщиков, но не хотите нам сказать. Я - следователь, воспитанник английской разведки, и все хорошо понимаю. Ваше счастье, что я люблю спортсменов, поэтому постараюсь сохранить вам жизнь. Вы ждете большевиков. Они будут в Одессе, и вы их дождетесь. Но запомните: вы плохо знаете НКВД! Вас арестуют и сошлют в Сибирь только за то, что остались живы». К сожалению, его пророчество сбылось, а я на всю жизнь запомнил этот разговор с румынским следователем.

Во второй половине ноября 1943 года я был освобожден. Пока шел домой, несколько раз останавливался, чтоб отдохнуть. После мне рассказали, что никто не знал ни о моем аресте, ни где я нахожусь. А искали многие: жена, друзья и просто хорошие знакомые - артисты цирка. Они предпринимали все, что только могли в тех условиях. Спустя два месяца после моего исчезновения жену познакомили с бывшим русским артистом, эмигрировавшим в Румынию и ставшим там весьма популярным. Он подключился к поискам и через некоторое время сообщил, что для того, чтобы мне сохранили жизнь, требуется десять тысяч марок. Такую большую сумму даже у всех наших друзей собрать было невозможно. Артист был, к счастью, бывшим одесситом, болельщиком Уточкина, а позднее и моим почитателем. Он с большим сочувствием отнесся к моей судьбе и с кем-то договорился о сокращении требуемого выкупа вдвое. Вскоре после освобождения мне удалось с ним встретиться. Он рассказал, что после многих встреч с высокопоставленными лицами, ему удалось получить аудиенцию у губернатора Алексяну, который возглавлял всю оккупированную румынами территорию. С трудом удалось убедить того, что я не причастен к подпольщикам и партизанам. Затем Алексяну разговаривал с грозой того времени - начальником сигуранцы полковником Никулеску, которому предложил меня освободить и дать возможность снова работать в цирке, но вместе с тем принять все меры, чтобы «обезвредить» в действиях против румынских властей. Так я оказался на свободе. Однако этот мой девятый арест был не только самым мучительным, но и имел роковые последствия.

В день освобождения меня вызвали в канцелярию и сообщили, что выпустят, если я дам слово не вести борьбу против оккупантов. Я согласился - иначе на свободу не выйти. Кроме того, когда мне предложили подписать бумагу, что не буду оказывать вреда румынским властям, я вместо своей подписи отделался какой-то каракулей. И лишь тогда мне сообщили, что я свободен и могу отправляться домой.

P.S. Несколько фрагментов, относящиеся ко времени оккупации, в рассказе М.И. Рыбальченко хотелось бы потвердить документами, но их нет. Первый фрагмент встречается во многих воспоминаниях об этом периоде. О содержании второго фрагмента, кроме как в воспоминании Рыбальченко, специалистам исследующий этот период, неизвестно.

"Вспоминается также еще один не совсем обычный поступок румынской администрации. В августе 1943 года, впервые за время оккупации Одессы, советские самолеты бомбили город. Было сброшено несколько авиабомб.

Прошел слух, что румынам удалось сбить один из наших самолетов, который упал в море вблизи Одессы. Одного из погибших летчиков оккупанты извлекли из воды. И я был свидетелем того, с какими воинскими почестями румынская администрация хоронила советского воина.

На улице Дерибасовской впереди процессии, по обеим сторонам мостовой, шли румынские солдаты с интервалом в пять - шесть метров. За ними точно так же шли солдаты и гражданские лица, неся штандарты на древках. Позади, посередине улицы двигался запряженный черными лошадьми белоснежный старинный катафалк, на котором был установлен гроб с открытой крышкой. Лицо погибшего советского летчика было отлично видно. За катафалком шествовали мэр города и и его администрация. Замыкали процессию воинские румынские подразделения.

По обеим сторонам улицы останавливались прохожие, образуя людской коридор. Вся эта организованная похоронная процессия крайне удивила местных жителей - оккупанты хоронили боевого советского летчика во время войны!

Вскоре в местной печати появилась статья с описанием этого события.

Мне тогда очень хотелось участвовать в сопровождении погибшего летчика и присутствовать при его захоронении, но я понимал, что нахожусь под наблюдением карательных органов, и это сможет послужить поводом для моего очередного ареста: ведь только в июле я последний раз вышел из тюрьмы. Позднее я пытался узнать, где произошло захоронение, но этого сделать не удалось, так как вскоре меня снова арестовали. Но я на всю жизнь запомнил фамилию советского летчика - капитан Кондрашов".

"Во время оккупации наши враги предприняли даже амнистию для ПОЛИТИЧЕСКИХ заключенных.

Это было 30 августа 1942 года. Шла война, и не верилось, что такое может произойти, К полудню под усиленным конвоем из Центральной тюрьмы на центральный стадион в парке им. Шевченко привели более 200 амнистированных.

Там уже собралось большое количество жителей города. Местные власти во главе с мэром и его супругой много говорили о гуманности румынских оккупационных властей. После продолжительной церемонии был дан приказ конвою удалиться от заключенных, а самим заключенным было объявлено, что они свободны.

Каждому вручили по продовольственному подарку и произнесли доброе напутствие идти домой, к семьям. Тогда же был освобожден и мой сосед по камере старый большевик Барковский."

Воркута

С приходом советских войск в Одессу я снова оказался на прежней работе, и как руководитель областного совета «Динамо» даже получил благодарность за подготовку физкультурного первомайского праздника 1944 года.

Меня расспрашивали о моих арестах в период оккупации, и я правдиво все рассказывал, в том числе и о том, как был освобожден во время девятого ареста. А 9 мая 1944 года меня вызвали в органы НКВД и предложили подробно написать, как все произошло. Я это сделал, но уже на другой день был арестован. Мне заявили, что моя подписка с целью освобождения является доказательством сотрудничества с врагом. Я пробовал объяснить, что даже при таких экстремальных обстоятельствах не поставил свою подпись, а отделался непонятной никому закорючкой. Дальше все было стандартно и оскорбительно: «Шпион, изменник Родины, фашист» и прочее.

А однажды пробовали поступить так, как пытались поступить оккупанты - вывести на пытку. Как-то в два или три часа ночи, как и в оккупацию, меня вызвали в следственные органы НКВД, что на Советской Армии угол Ярославского, привели на второй этаж. Завели в комнату, где сидело три следователя. Один из них предложил подробно рассказать, какое задание дали оккупанты. А если я не признаюсь, то... И он недвусмысленно показал на рукоятку от лопаты. Неожиданно для следователей я вскочил со стула, занес его над их головами и заорал, что издеваться над собой не позволю и окажу самое отчаянное сопротивление. Те направили на меня пистолеты, но это меня не испугало. Я требовал, чтобы меня снова отвели в КПЗ. В связи с шумом к нам заглянули конвоиры. Следователи предложили им выйти. А через некоторое время отправили обратно в тюрьму. При наших все произошло точно так же, как и при оккупантах. После этого меня лишили права передач от родных и вообще всех продуктов питания. Так продолжалось более двух недель. Питался тем, что давали соседи по камере.

Я понимал, что меня осудят. В те времена это было так обычно! Суд трижды откладывали. Осудили как «изменника Родины». Я просил трибунал изменить формулировку приговора. Ведь измена Родине - понятие совершенно определенное, а я ей ни на йоту не изменял.

В печально известной всем Центральной тюрьме стояла угрюмая тишина. Все камеры закрыты на засовы. Меня втолкнули в одну из них. О, Боже! Камера N 40! Именно в ней я сидел при оккупантах в 1942 году. Там уже находилось 14 человек. Позже нас стало восемнадцать. Все сидели на цементном полу. В туалет выходить не разрешалось. У дверей стояла «параша», как тогда называли бачок, в который оправлялись арестованные. Когда «параша» наполнялась, ее разрешали опорожнять в туалете. Конечно, с разрешения охраны. Заключенными было установлено обязательное правило - менять «спальное место» у «параши» два раза в день. Так никому не было обидно, что он постоянно находится рядом со зловонной посудиной.

Во время оккупации поверки заключенных проводились утром и вечером. Все выходили на балконы этажей в одно и то же время. Таким образом мне удавалось со своего второго этажа общаться даже с находившимися на первом. Сейчас поверки проводились непосредственно в камерах. Днем можно было только сидеть на цементном полу, плотно прижавшись друг к другу, а ночью кое-как лежать, иногда - «валетом». При оккупантах в той же камере нас было четверо. Стояли железные кровати. У нас тогда не было спальных принадлежностей, и мы возмущались, что тесно, что плохо без постели на железных кроватях. А теперь на цементном полу возмущаться никто даже и не думал!

18 августа 1944 года меня осудили и перевели в третий корпус на первый этаж, где в одной камере находилось уже около ста человек. Она была больше одиночной, но и здесь все плотно сидели друг возле друга на цементном полу. Это были как политические заключенные, так и разные уголовники. Последним принадлежала вся власть в камере. Они отнимали у остальных все, что им хотелось. Однажды ночью по этому поводу между заключенными завязалась драка, в которой пострадали обе стороны. Вскоре стало известно, что всех готовят к этапу. В сентябре 1944 года из тюрьмы вывели очередную огромную партию заключенных, в которой находился и я. На тротуарах улицы Парашютной - родственники, друзья, просто знакомые. У многих на глазах слезы. По обеим сторонам - вооруженный конвой. Не разрешалось даже разговаривать с провожавшими. На станции «Товарная» уже ждали товарные полувагоны. В каждом разместилось примерно по пятьдесят человек.

В начале октября сравнительно благополучно прибыли в Воркуту, на пересыльный пункт. Здесь наша жизнь началась с того, что все прибывшие прошли санобработку, «прожарку» всех вещей и стрижку волос. После этого все этапники были направлены по баракам. На пересыльный пункт приходили «покупатели» из разных предприятий комбината «Воркутуголь», разговаривали с заключенными, выбирая для себя рабочих по специальностям. Спустя несколько дней пришли «покупатели» из Воркутинского механического завода (ВМЗ), который тогда только строился.

Я дал согласие работать на нем. На следующий день нас с пересыльного пункта перевели в Отдельный лагерный пункт (ОЛП N 53), который тогда тоже находился в стадии строительства. В первую очередь ОЛП был огражден колючей проволокой, были установлены вышки для охраны и построены деревянные бараки, где размещались по сто человек в каждом. Нары в бараках были не сплошными. Заключенные размещались в два этажа с проходами. Бараки отапливались двумя угольными печами. Работу по обслуживанию бараков выполняли два заключенных из числа уголовников, которые наблюдали за порядком в бараке, а также за своевременным подъемом и выходом на работу. Потекла обычная лагерная жизнь...

Подъем осуществляли нарядчики в шесть часов утра. Они также были заключенными, главным образом, уголовниками. Утренний завтрак дробили, ибо необходимо было что-либо оставить для питания на работе, которая продолжалась по 12 часов с перерывом в один час для обеда и отдыха. Завтрак, обед и ужин для всех были одинаковыми, a вот хлеб получали в зависимости от выработки на заводе: по 400-600 и даже 800 грамм. А так как бригада, в которой я работал, считалась одной из лучших на заводе, то каждый ее участник получал хлеба больше. Это являлось стимулом того, что многие заключенные желали оказаться в нашей бригаде. После завтрака с помощью все тех же нарядчиков заключенные выстраивались у ворот. После проверки по карточкам их за воротами принимал конвой. Все начиналось с заученного предупреждения: «Шаг влево, шаг вправо - конвой стреляет без предупреждения». Среди конвоиров был такой «Христофор», которого знали все заключенные, и у которого были только слова: «Ступайте быстрее, фашисты, изменники Родины, враги народа, не разговаривать» и прочие оскорбительные окрики.

К победному 1945 году сформировалась дружная бригада более 25 человек, которая представляла собой полноценный коллектив, где обездоленные, отверженные люди обо всем забывали на своей тяжелой работе и находили утешение в труде. Большинство осознавали положение военного времени страны, которая остро нуждалась в топливе, в угле, тем более, что уголь Воркуты являлся технологическим и был крайне необходим для выплавки металла.

В январе - феврале стояли 50-градусные морозы. В цеху люди работали при температуре 30 - 35 градусов понимая, что завод находится в стадии строительства, а шахты нуждаются в оборудовании. В лагере тоже было не легко. В сильные морозы заключенные спали в верхней одежде, в которой и работали. Однажды у нас головы примерзли к стенам барака, ибо на их внутренних стенах образовывался снег.

Если во время движения на завод и обратно угнетали конвоиры, то в лагере бесчинствовали нарядчики, которые являлись привилегированной частью заключенных. Многие, получая посылки, отдавали им часть присланного.

Пищу тогда, главным образом, готовили из мойвы и турнепса - кормовой репы. Реже давали овсяную кашу со стручками, да и то в малом количестве. А когда некоторые члены нашей бригады стали жаловаться на то, что нарядчики отнимают у них часть содержимого посылок, я предупредил нарядчиков. А те уже знали, что могут означать мои предупреждения. Силу уважают, и даже нарядчики стали относиться ко мне с почтением. Тем более, что к тому времени уже все успели прослышать обо мне, как о бывшем спортсмене и чемпионе. Вскоре поборы прекратились. Эта весть быстро разнеслась по всему лагерю, что еще больше стало привлекать заключенных в мою бригаду. Да и сама бригада стала лучшей на заводе.

Письма-треугольники разрешалось писать один раз в месяц. Я просил, чтобы мне прислали махорку, так как в ту пору тоже стал покуривать. Когда жена прислала посылку, в ней была и махорка. Я ее высыпал на общий стол в бараке и пригласил курящих пользоваться ею бесплатно. Это всех привело в изумление – ведь скрутка стоила тогда 10 рублей! Многие даже с трудом верили, что на общем столе лежит столько курева, которым можно свободно пользоваться. В бараке находилось более ста человек, и многие из находящихся поблизости от стола устроили своеобразную охрану, чтобы никто не злоупотреблял.

На производстве заключенные ни в чем не отличались от вольнонаемных. Вольнонаемные составляли тогда не более 10 процентов. На фронтах шли наступательные бои, а когда Красная Армия освобождала крупные города, у нас организовывали общезаводские митинги, где выступали не только вольнонаемные и партийные работники, но и передовые, лучшие заключенные, в том числе и я. На заводе заключенные забывали о своем положении отверженных, поэтому работали с полной отдачей, сознавая, что идет жестокая война с фашизмом.

В 1947 году котельно-кузнечный цех Воркутинского механического завода (ВМЗ) был отстающим на заводе. В марте месяце вольнонаемный начальник этого цеха должен был уволиться. Начальником в отстающий, трудный цех никто из вольнонаемных не хотел оформляться. Руководители ВМЗ и комбината долго меня уговаривали принять цех, хоть я и был тогда «отверженным». Через месяц все же уговорили. Даже предоставили квартиру на территории завода и разрешили приехать семье. Почему я согласился?

В те времена в лагере царило полное беззаконие. Нарядчики, бригадиры и прочие уголовники могли все, что им нравится, отнять у простого работяги и даже избить его. Администрация и охрана лагеря на все эти безобразия внимания не обращали. Я поставил себе целью вести борьбу с беззаконием, которое было нормой в лагере и на заводе, и встать на защиту обездоленных людей. Я считал, что должность начальника поможет мне с этой задачей справиться. Поэтому с первых же дней моего руководства цехом я пригласил в кабинет всех бригадиров и мастеров смен из числа заключенных, которые предполагали, что я тоже буду требовать выполнение плана по системе «давай-давай». Однако я всех предупредил, что мы все совершенно равны, что с этой поры я категорически запрещаю что-либо отнимать друг у друга, а тем более заниматься рукоприкладством. Я просил их, чтобы они стали примером в отношениях друг с другом, а также с рабочими. А кто считает, что не сможет это осуществить, должен сам уйти с должности. Кто же будет в дальнейшем нарушать человеческие отношения с рабочими, будет иметь дело лично со мной, в том же кабинете и при закрытых дверях. На этом десятиминутный разговор был закончен, и все разошлись по своим рабочим местам. С этого дня все изменилось в лучшую сторону, чему я был искренне рад.

В ту пору в цехе трудилось более трехсот человек. Постепенно все рабочие узнали о моем разговоре с бригадирами. Они поняли, что у них есть защита и стали работать намного лучше, стали получать больше денег, лучше питаться. Я говорю «рабочие», а следовало бы говорить «специалисты». Ведь это были слесари, кузнецы, сверловщики, сборщики, разметчики, клепальщики, электросварщики, автогенщики, инструментальщики и т.д. И все они, главным образом, специальность свою получили на этом заводе.

Нарукавная нашивка. Мой номер: 1-3-994 г. Воркута, шахта р 6, лагерь для особо опасных государственных преступников "Речлаг", 1949 - 1954 гг.Нарукавная нашивка. Мой номер: 1-3-994 г. Воркута, шахта р 6, лагерь для особо опасных государственных преступников "Речлаг", 1949 - 1954 гг.С середины 1948 года в Воркуте стали устраивать лагеря строгого, особого режима, получившие название «Речлаг». В первую очередь начали возводить проволочное ограждение и специальные вышки вокруг ряда шахт и лагерей. Вскоре начался и отбор заключенных в «Речлаги». Все было строго засекречено. Вначале «Речлаг» распространился на ОЛП (Отдельные лагерные пункты), где содержались каторжане. В конце года в них начали направлять заключенных Воркутинского механического завода. Все усилия руководства ВМЗ для сохранения специалистов ни к чему не привели. К весне 1949 года из ВМЗ были направлены в «Речлаг» лучшие специалисты из числа заключенных. В ту пору у нас были трудности с цементом. Началось строительство цементного завода. И чтобы как-то уберечь от «Речлага», в связи с «производственной необходимостью» руководство ВМЗ и даже комбината «Воркутуголь» направили меня начальником монтажа цементного завода. Мне было дано право собрать бригаду.

Нарукавная нашивка. Мой номер: 1-3-994 г. Воркута, шахта р 6, лагерь для особо опасных государственных преступников "Речлаг", 1949 - 1954 гг.

Нарукавная нашивка. Мой номер: 1-3-994 г. Воркута, шахта № 6, лагерь для особо опасных государственных преступников "Речлаг", 1949 - 1954 гг.

В один из дней из ОЛП механического завода мы направились в ОЛП цементного завода. С нами был только один охранник, а все формуляры на заключенных дали мне. Я начал просматривать формуляры на заключенных моей бригады и обнаружил на некоторых из них резолюцию: «Подлежит Речлагу». Когда открыл свой формуляр, увидал такую же надпись. Стало ясно, что рано или поздно направят в «Речлаг». Но как ни странно, в тот самый «Речлаг» напросился я сам. Досрочно. И вот почему.

На месте строительства цементного завода раньше находился штрафной лагерь «Известковая», куда отправляли всех неугодных. Начальником лагеря был всем известный в то время Гаркуша, а врачом - не менее известный тип по кличке «Сталин». Он, действительно, был похож на вождя всех народов. Эти двое осуществляли все беззакония и, по существу, не контролировались. Главными поставщиками «неугодных» были нарядчики Отдельных лагерных пунктов. И если в лагере нарядчик не мог что-либо отобрать у заключенного, или кто-либо из заключенных не подчинялся, такому устраивали «путевку» в «Известковую», где с ним искусно расправлялись. Очевидно, это получило огласку за пределами Воркуты, и до начала строительства цементного завода все штрафные бараки были снесены. Я как-то случайно встретил цветущего молодого парня, который в период существования штрафного лагеря был похоронщиком. Он привел меня в карьер, где находились бараки. Они уже были снесены, а все остальное сожжено, но следы оставались. В том числе место, где находилась наковальня маленькой кузницы. Этот здоровяк (имени его я уже не помню) предложил мне нажать ногой на то место, где когда-то стояла наковальня. Я тогда был в сапогах, и когда надавил на землю, из-под сапога вдруг появилась красная жидкость. Я спросил, что это значит. Он совершенно спокойно ответил, что на этом месте осуществляли расправу над заключенными. «Неугодных» другие заключенные, осуществлявшие расправу, клали на наковальню лицом вниз. На спину - доску. И ударяли по ней молотом. У «неугодного» горлом шла кровь, но зато не оставалось никаких следов. После такой «процедуры» никто в живых не оставался. Иногда «неугодных» заманивали на вершину карьера и сталкивали вниз. Эту вершину он также показал мне. Я спросил: «А как же Гаркуша или «Сталин»? И он запросто объяснил, что врач составлял акт, будто заключенный умер от болезни, а Гаркуша этот акт подписывал, делая вид, что ничего не произошло.

Затем мы вместе отправились на территорию, где строители в тот день отказались рыть котлован под фундамент по той причине, что совсем близко от поверхности земли сплошь находили останки погибших людей. Руководством лагеря была организована специальная бригада из числа заключенных, которая занялась уборкой трупов на месте строительства цементного завода. Потом этот бывший похоронщик показал на побелевший бугорок тундры и сообщил все так же спокойно, что здесь лежит заключенный. И в подтверждение своих слов он сапогом приподнял покров тундры, и я ужаснулся. А он продолжал, что когда ему надо было кого-нибудь похоронить, то просто приподнимал покров, и заталкивал туда труп - там ведь вечная мерзлота, и копать могилу довольно трудно. Вот он и нашел выход из положения. Да и кто в то время мог предположить, что на этом месте будет что-либо строиться? «А еще, - продолжал делиться этот тип, - зимой было удобней доставлять трупы к месту захоронения, чем летом. На морозе я просто ломал руки и ноги, складывал все в мешок и нес». После этих откровений мне стало омерзительно идти с ним рядом. Но он продолжал: «Как-то меня вызвал «Сталин» и велел отнести очередную жертву в деревянный сарай-морг. Нести было очень легко, так как умирали, в основном, от истощения. А когда его принес, тот очнулся и спросил: «Куда ты меня принес? Я еще живой!» Я вернулся к врачу и заявил, что отнес, оказывается, в морг живого человека. «Сталин» налил в стакан спирт и велел, если тот жив, принести обратно. Я выпил спирт и направился в морг. А на дворе стоял сорокаградусный мороз. Пришел в сарай, а тот уже замерз».

После этой ужасной встречи со «здоровяком», который мне все это рассказал, и после всего того, что самому пришлось увидеть, стало тяжело сознавать, что я должен вести монтаж цементного завода там, где прежде находился штрафной лагерь «Известковая»”, и где так легко расправлялись с заключенными. Поэтому я вызвал тогда к себе главного инженера ВМЗ Кушнира и попросил, по возможности, скорей направить меня в «Речлаг».

После смерти настоящего Сталина и освобождения многих заключенных стало известно, что бывшими заключенными ведется поиск врача лагеря «Известковая» по кличке «Сталин» с целью расправы с ним. Его нашли, и он получил по заслугам.

А теперь о моей дальнейшей судьбе в лагере усиленного режима «Речлаг» на шахте N 6. Началось все, как обычно, с обыска и санобработки. Мне выдали новую одежду, в том числе, номера на шапку, брюки и рукава, которые я должен был пришить себе сам. Направили в барак, в котором уже находилось более ста заключенных. Нары были в два этажа, с проходами. Мой номер 1-3-994. Теперь я не просто заключенный, а уже с номером! О моем прибытии в лагерь узнали вольнонаемные. Главный инженер шахты N 6 Харитонов помнил меня с тех пор, когда он был начальником шахты «Капитальная», где я успешно ликвидировал аварию. Главный механик шахты Голиков знал меня как мастера, а затем - как начальника котельно-кузнечного цеха ВМЗ, где производилось оборудование для успешного окончания строительства и ввода шахты N 6 в строй действующих. Спустя несколько дней они меня вызвали и предложили работать в должности начальника мехцеха. Я согласился. В лагере я, как и все, был предупрежден, что мне категорически запрещено общение с вольнонаемными, кроме крайней производственной необходимости. Разрешалось отправлять всего два письма в год. Было запрещено также общение с заключенными других бараков.

Для дополнительного ограждения шахты и лагеря прибыло 60 тонн колючей проволоки. И это в период восстановления страны, когда были трудности в каждом гвозде! А сколько гвоздей было бы сделано из этих 60 тонн металла? Вышки были устроены так, что можно было простреливать все проходы между бараками. На них были установлены пулеметы.

Каждое утро нарядчики вели построение колонны, которая под особой охраной автоматчиков с собаками направлялась на шахту, а затем обратно в лагерь. 22 апреля 1952 года, когда я вместе с другими находился в зоне лагеря, был на редкость ясный, теплый день. По дороге от лагеря до шахты снег подтаял, стояли сплошные лужи с грязью. После проверки по номерам вывели колонну заключенных - более 800 человек. Впереди и по бокам - пятнадцать конвоиров с автоматами и собаками. Начальник конвоя в чине капитана, как обычно, перед выступлением колонны твердил заученную фразу: «Шаг вправо, шаг влево - конвой стреляет без предупреждения. Не разговаривать. Ясно?» Заключенные на это должны были отвечать: «Ясно». Но на протяжении многих лет всем это надоело и отвечали кое-как: «Ясно», «Масло», «Сало», «Мясо» и прочую дребедень. В тот день начальнику конвоя ответ заключенных не понравился - ответили не все. Тогда он снова повторил вопрос, и снова ему не понравилось. Он повторил в третий раз.. Ответ был таким же. Тогда он приказал: «Ложись!», и конвоиры направили автоматы на заключенных. Колонна присела. Я находился впереди, в пятом ряду, и не подчинился : не лег и даже не присел, а заявил начальнику конвоя, что ложиться в грязь не буду. Он заорал на меня и снова приказал лечь. Я опять повторил свой отказ. Тогда капитан и еще два конвоира попытались вытащить меня из колонны, но несколько заключенных, бывшие кадровые военные, предупредили их, что по уставу те не имеют права входить в колонну заключенных с оружием. Конвоиры отступили. Мне снова было приказано выйти из колонны, но я заявил, что не выйду. Тогда капитан предупредил, что если я немедленно не подчинюсь, конвой применит оружие. И на меня направили два автомата - ведь все заключенные были на земле, и стрелять можно было без промаха. Тогда я спокойно расстегнул телогрейку и сказал: «Стреляйте!» Впереди в шеренге стоял мой приятель - Момулашвили. Тот поднялся первым, а за ним и вся шеренга. Он заявил конвою: «Стреляйте и в нас !» После этого поднялись все заключенные. В конвое произошло замешательство. Капитан заявил, что отказывается вести заключенных в шахту и скомандовал: «Кругом марш в зону лагеря», но никто не повернулся. Тогда он направился к воротам и открыл их. Но заключенные и на это не отреагировали. Все это происходило на глазах у внутренней охраны лагерной зоны, где находился начальник лагеря полковник Жилин. Капитан обратился к нему с просьбой, чтобы тот посодействовал вернуть всех в лагерь, но Жилин приказал капитану вести заключенных в шахту. Тому ничего другого не оставалось, и он без всяких предупреждений и вопросов «Ясно?» направил колонну, куда было приказано. Когда пришли туда и через ворота начали пропускать заключенных, мне велели не следовать дальше, а остаться у ворот. Я подчинился. Все остальные вошли в зону шахты. Через некоторое время мне приказали зайти в дежурную комнату у проходной, куда уже вошли все солдаты конвоя. Я прекрасно понимал, что там может произойти, и отказался.. Тогда мне стали угрожать автоматами, а капитан даже стал грозить пистолетом. Я по-прежнему оставался на месте и вежливо просил конвой не подходить ко мне ближе трех метров, ибо я намерен оказать самое отчаянное сопротивление.

Посуетившись, капитан конвоя вошел в комнату. И тут я увидел, что никто из заключенных не направился по своим рабочим местам, а все приблизились к проволочному заграждению и смотрят на нас. Капитан вышел из помещения и предложил мне вернуться в зону лагеря. Я подчинился приказу и направился туда под охраной пятнадцати конвоиров с собаками. Все проходившие вольнонаемные останавливались и с удивлением смотрели, как пятнадцать вооруженных конвоиров ведут одного безоружного человека. Когда прошли половину пути, я обратился к капитану: «Как вам не стыдно вести при такой охране одного безоружного человека?» Последовало: «Прекратить разговоры!» А я уже представлял, как окажусь в карцере, и боялся, чтобы на меня не одели «смирительную рубашку». У лагерной зоны меня встретили охранники и сразу завели в дежурную комнату. Зашел туда и капитан-конвоир. За столами уже сидели человек двадцать охранников во главе с начальником лагеря полковником Жилиным. Он спросил капитана, зачем тот укладывал в грязь заключенных. Капитан, как мог, ответил. После этого Жилин обратился ко мне с вопросом: «Что произошло?» Я ответил: «Я работал и буду работать, но ложиться в грязь и отвечать «Ясно!» не буду!» После этого полковник приказал отвести меня на шахту. Капитан пытался отказаться вести меня, но полковник строгим тоном заявил, что он - начальник лагеря и приказывает сделать это. Тот вынужден был подчиниться. Только сопровождали уже не пятнадцать конвоиров, а только пять, но опять - с собаками. Когда мы подходили к зоне шахты, я увидел, что по-прежнему все заключенные стоят у проволочного ограждения. Никто в шахту не спустился! Когда я вошел, меня все окружили, и я рассказал, что со мной произошло. Затем направился на свое рабочее место в цех. Все последовали моему примеру. Вскоре меня вызвали начальник шахты Горбунков и главный инженер Харитонов. Они интересовались, что случилось. Я объяснил. И попросил, чтобы те приняли меры, чтоб заключенных больше в грязь не укладывали и не заставляли отвечать «Ясно». Они обещали это сделать, а мне сказали, чтобы в лагерь больше не ходил, а находился круглосуточно в комнатушке при цехе. Спустя несколько дней заключенные прекратили отвечать «Ясно», и на землю никого больше не укладывали. Снова началась обычная работа и лагерная жизнь.

Мне хочется отметить, что в лагере усиленного режима «Речлаг» было больше порядка, чем в обычном лагере ВМЗ. Это можно объяснить тем, что в «Речлагах» меньше находилось «друзей народа», т.е. уголовников. В «Речлаги», в основном, направляли бывших военных, руководящих работников, людей искусства и простых работяг. Поэтому там не ощущалось влияние нарядчиков, а отрицательные случаи быстро пресекались самими заключенными. Кормили тоже лучше, но, как везде, это была мойва и овсянка. Был клуб, где демонстрировались современные обычные кинофильмы, работала самодеятельность, были хорошие музыканты и артисты. Были даже две футбольные команды: «Шахтер» и «Придурки» (это, в основном, те, которые работали в лагере).. А по моей инициативе в цехе на шахте сделали из нержавеющей стали переходящий кубок, который разыгрывался зимой - по хоккею, а летом - по футболу.

После смерти Сталина открыли промтоварный и продовольственный магазины, где заключенные могли купить все, что необходимо. Были диетическая кухня и столовая, было медицинское обслуживание. Желающие учиться могли закончить восемь классов.

В период 1953 - 1954 гг. заключенные приняли участие во Всесоюзном конкурсе по созданию монумента в честь воссоединения Украины с Россией. С огромным энтузиазмом трудились более 40 специалистов. Всеми работами на общественных, так сказать, началах по созданию монумента занимались, главным образом, я и бывший кинорежиссер латыш Пуце Вольдемар Петрович. Модель монумента и описание были сделаны в срок. Об этом знали все - руководство лагеря и шахты, а также начальник «Речлага» генерал-майор Деревянко, по приказу которого монумент нарочным был доставлен в Москву по назначению.

Появились «неуловимые мстители», которые в ночное время в масках заходили в барак и избивали до полусмерти тех заключенных, кто, будучи на руководящмх работах в шахте или в лагере, плохо относились к другим . Все усилия лагерной охраны найти «мстителей» были безрезультатны.

Освободившихся по сроку заключенных оставляли в Воркуте. Те ждали разбора дел, но все оставалось по-прежнему. В конце 1953 года на шахтах начались забастовки. Большинство из них не работало. Были случаи диверсий. Заключенные шахты N 29 на крыше одного из бараков написали: «За власть Советов!» Да так, что это было видно с кольцевой дороги. Они потребовали, чтобы к ним приехал главный прокурор СССР Руденко. Тот приехал в сопровождении генерала Масленникова. И по распоряжению Масленникова было применено оружие. Были жертвы. Но все же начался массовый пересмотр дел. Многих реабилитировали. В конце 1954 года все шахты снова начали работать нормально.

За период моего заключения, начиная со дня оглашения приговора военного трибунала в Одессе, мне неоднократно предлагали написать о помиловании. Но я всегда отказывался. После смерти Сталина на этом неоднократно настаивал оперуполномоченный КГБ лагеря шахты N6 капитан Тюрин. Но я по-прежнему писать о помиловании не желал. По той причине, что просто не считал себя виновным. Тогда Тюрин настоял на том, чтобы я изложил, за что был осужден. Я это сделал. Спустя несколько месяцев в Воркуту приехал полковник юстиции из Москвы и сообщил, что он просматривал мое дело, и в ближайшее время я буду полностью реабилитирован. Через два месяца это, наконец, осуществилось».

Записал Виктор Корченов

От Всемирного клуба одесситов:

Последние сорок лет жизни с 1955 до 1994 года Михаил Иванович Рыбальченко провел в Одессе. Принимал участие в общественной работе, воспитывал новые поколения спортсменов. О нем не раз писали одесские спортивные журналисты Алексей Иванов, Всеволод Рымалис. Но, пожалуй, больше всех для увековечивания памяти нашего знаменитого земляка сделал коллекционер и журналист Виктор Корченов.