colontitle

Одесса и Кишинев, музыка и скрипка

(Евгений Михайлович Лабовский в воспоминаниях родных, друзей, коллег и учеников)

 

Краткая биографическая справка

Евгений Михайлович Лабовский родился 23 февраля 1946 года в Одессе в семье Михаила Соломоновича Лабовского и Иды Исааковны Митник.

С отличием окончил Одесское государственное музыкальное училище (1961-1965 гг.) и Кишиневский институт искусств им. Г. Музическу (МССР, 1965-1970гг.)

В 1969 г. зачислен в симфонический оркестр на должность артиста первой категории. В 1970 г. уволен в связи с призывом на действительную службу в Советскую армию. В 1972 г., по окончании службы, принят на должность артиста симфонического оркестра Молдавской государственной филармонии. Тарифицирован как артист высшей категории.

С 1990 г. занимал должность концертмейстера группы вторых скрипок.

7 марта 2006 г. Лабовскому Евгению Михайловичу было присвоено почетное звание “Maestru in Arta”.

На протяжении 25 лет совмещал работу в филармонии с работой в Кишиневском музыкальном училище им. Няги в качестве концертмейстера.

С 1970 г. работал концертмейстером в Кишиневском институте искусств им. Г. Музическу.

Много лет работал в Кишиневском музыкальном лицее им. Порумбеску педагогом по классу камерного ансамбля.

Евгений Михайлович Лабовский работал в симфоническом оркестре Молдавской государственной филармонии с 1969 до 2015 г. (на момент присвоения почетного звания “Maestru in Arta” полное название оркестра: «Симфонический оркестр Национальной филармонии имени Сергея Лункевича»).

Умер 8 апреля 2016 года в г. Кишинев.

Лариса Лабовская

Жена, музыкант. Кишинёв, Республика Молдова. Сентябрь 2016г.

С Женей я познакомилась в 1973 году. Он работал концертмейстером в Кишиневском институте искусств им. Г. Музическу в классе камерного ансамбля профессора О.М. Дайка и профессора А.И. Дайлиса, а я была студенткой этого института.

Перед первой встречей на уроке камерного ансамбля, где мы должны были играть сонату Моцарта, я очень волновалась. Слышала о Жене много «страшилок»: очень образованный, серьезный музыкант, бескомпромиссный, требовательный ко всем «мелочам» в игре. Вошел по-доброму улыбающийся человек, в хорошем настроении. Открыл футляр, достал скрипку и, настроив инструмент, кивнул головой – и снова с улыбкой начал играть.

Этот урок, эта совместная игра, где было, благодаря Жене, чувство ансамбля, построение фраз, кульминации, которые он предлагал, его безукоризненный вкус и знание музыки – запомнились на всю жизнь. Потом были Брамс, Григ, Бетховен. И разговоры.

Вернее, говорил Женя, а я слушала, слушала...

Я много занималась, старалась, прислушивалась к любым замечаниям, которыми Женя щедро делился. Они всегда были точными, логичными, интересными. До слез было обидно, когда пальцы были в разладе с головой, с чувствами. Хотелось побыстрее услышать результат совместной работы, соответствовать его игре, культуре, знанию музыкальной литературы разных эпох и стилей. Играть с Женей было очень удобно, интересно – и очень ответственно.

В 1975 году мы стали семьей. И я продолжала учиться у Жени всю нашу совместную жизнь – 41 год. Училась не только музицировать. Женя был сдержанным, спокойным, а меня эмоции порой захлестывали так, что терялось главное. Я говорила ему: «мне бы твою голову, я бы сделала массу полезных дел».

Женя очень помогал мне в моей работе с учениками. Ни один классный концерт не проходил без его участия. После окончания репетиции в оркестре он спешил ко мне в Школу искусств им. Стырчи, где я работала. Там его с нетерпением ждали все мои ученики. Он всех слушал, что-то предлагал и, без всякой скидки на возраст ученика, говорил: «Я хочу услышать музыку в твоей игре». И ребята очень старались, а Женя все время их подбадривал. Если что-то не получалось, он мог пошутить над проблемой и предложить решение.

Ученица третьего класса играла концерт Моцарта. Начало концерта не получалось таким, которым оно должно было быть: радостным, веселым, бодрым. Пришел Женя, увидел нас, расстроенных. Улыбнулся, подошел к ученице и пропел: «С голубого ручейка начинается река, ну а Моцарт начинается с улыбки.» И всё встало на свои места.

Все мои ученики, игравшие концерты с симфоническим оркестром, знали, что на сцене у них есть «крепкий тыл» - Евгений Михайлович. Это давало им ощущение уверенности, поддержки на сцене. Концерты, как правило, проходили успешно. Ребята на всю жизнь запомнили свои первые успехи в качестве солистов и были благодарны Евгению Михайловичу.

Женя говорил, что «ценит в друзьях порядочность, теплоту и надежность». И сам он был таким для меня и нашей семьи. На всю жизнь мне запомнились 80-90-е годы. Было трудно. Двое детей, зарплаты маленькие, продукты доставали «с боем». Во время работы, в антрактах, Женя бегал отмечаться в гастроном - как он говорил, «за синей птицей». Так выглядели куры, за которыми стояли часами. Так же было и с молочными продуктами. На тыльной стороне ладони у Жени был записан номер очереди...

Он был очень требовательным к нашим детям. Считал, что школа дает мало знаний, что их надо получать дома, самостоятельно. А для этого нужно пользоваться дополнительной литературой, энциклопедией и другими источниками. Женя охотно включался в разговоры, споры на разные темы, по любому предмету. Объем его знаний был огромным: математика, история, языки, литература, шахматы, музыка.

Я счастлива, что Женя увидел всех наших внуков. Радовался их успехам и с гордостью присвоил себе звание «дед». Он гордился нашими детьми. Всегда говорил о них с улыбкой. Любил вспоминать их детство и был счастлив, что участвовал в их взрослении и становлении.

Сейчас Жени с нами нет, но воспоминания, которыми делятся его друзья, коллеги, ученики, заполняют пустоту, образовавшуюся в жизни нашей семьи.

Низкий поклон всем. Спасибо за память.

Из письма Жени к Ларисе

Лариска, здравствуй. 21.02.75

... попробуй на ближайшие пару дней удержать настроение типа

Строчка из Симфонии № 3 («Героическая») Бетховена, 1 частьСтрочка из Симфонии № 3 («Героическая») Бетховена, 1 часть

etc. Дальше - лень, да и нот нет под рукой.

Так мы когда-то переписывались с Генкой в 6-7 классах школы, создавали друг другу настроение во время урока. Посылали темы для отгадывания, и, если угадывал тему и указывал на ошибку в записи – был позор на целый день. Как тебе такой метод развития слуха? Ведь в самом деле, часто люди не представляют себе, как выглядит на бумаге знакомая музыка или не слышат, как звучит написанное, даже одноголосие, партитуру вообще никто не слышит. Тут Брянская совсем права. Я когда-то, в погоне за длинным рублем, занимался с некоторыми студентами училища гармонией, анализом форм – это в 1968-70 гг., натаскивал их к экзаменам.

Никто не мог, не глядя на клавиатуру, записать любую знакомую мелодию. Почему это? Ведь это никогда не мешает, а в читке с листа, по-моему, здорово помогает, особенно, если впервые играешь знакомую на слух музыку.

Вот так я – сам же сформулировал первый параграф Кодекса оркестранта: «Работа – только в рабочее время», и сам все время его нарушаю, да и тебя заставляю.

Александр Евгеньевич Лабовский

Сын, математик, PhD. Мичиган, США. Август 2016г.

Сегодня четыре месяца, как папы нет. И время ничего не лечит, и нет слов, чтобы описать тоску. Можно только вспоминать, грустить и ждать, когда подрастут дети, чтобы я мог им рассказывать об их дедушке.

В папе сплелись глубочайший ум, прекрасная память, любознательность и чувство влюбленности. Он обожал свою семью и делал для нас все, что мог (на самом деле, он делал гораздо больше). Он пошел в музыку в довольно раннем возрасте, когда на наши решения влияем не столько мы, сколько наши родители и люди, которые нас окружают. Папа мог бы стать прекрасным литературоведом, критиком, историком – сочетание ума и памяти открывали для него очень много возможностей. Папа был бы очень хорошим математиком – в этом я уверен, ведь кроме ума у него было еще и прекрасное воображение. Но он выбрал музыку и, думаю, никогда об этом не жалел. В ней он сумел найти себя, развить и применить все свои таланты. Он объяснял своим студентам, как использовать в музыке математику. Он рассказывал им, как важно знать историю, чтобы понимать, как разные эпохи рождали разные музыкальные стили. Но главное – это то, что папа видел музыку во всем. Он видел – и умел прекрасно и увлекательно объяснить – музыку в литературе, в живописи, в архитектуре. Папина любознательность и прекрасная память делали его прекрасным рассказчиком. Михаил Соломонович, папин папа, учил его:

«Когда идешь с друзьями на концерт или спектакль – приходите в зал вместе и уходите вместе, но сидите порознь. Каждый должен сам набраться впечатлений и пропустить их через себя, прежде чем обсуждать с другими.» Папа всегда очень много читал, все прочитанное обдумывал и всегда находил связи между различными событиями.

Мне очень повезло иметь папу, который был для меня примером. Он мог посоветовать, какие книги прочитать, мог выслушать и объяснить, он стоял за спиной моих соперников на шахматных турнирах и моргал обоими глазами, если я делал правильный ход. Он по памяти цитировал многих поэтов, и мы спорили о красоте слога или о том, какая мысль спрятана в том или ином стихе.

Папино одобрение всегда было для меня высшей похвалой. Я только надеюсь, что я смогу дать моим детям все то, что папа дал когда-то мне: поездить с ними по миру; вложить в их голову знания и мысли, которые я считаю важными; любить их так, как мой папа любил свою семью. И когда мне понадобится папин совет – я знаю, он следит за нами сверху - он подскажет.

Николай Львович Дорфман

Член Кворума, физик, канд. физ.-мат. наук. Москва, Россия. Август 2016г.

Что я помню о Короле

Как начиналась дружба

Школа, где мы учились с Жекой и Геной (бывшая СШ № 92, Успенская 58.). Справа  встык примыкает дом, где жил Гена – наш друг и одноклассник (с 6-го класса). Школа, где мы учились с Жекой и Геной (бывшая СШ № 92, Успенская 58.). Справа встык примыкает дом, где жил Гена – наш друг и одноклассник (с 6-го класса). Из всего круга ныне живущих людей, знавших Женю Лабовского, я узнал его одним из первых - в числе прочих учеников 1-го класса одесской мужской средней школы №92, которая находилась на улице Чичерина угол проспекта Сталина (сейчас школа №68, Успенская угол Александровский проспект). Когда мы с Женей подружились, я звал его Жека, а уж прозвище «Король» появилось, кажется, лишь во времена учебы в Одесском музыкальном училище с легкой руки Павлика Литовченко (в свою очередь Женя тогда же окрестил Павлика «Профессором»; подробнее о наших прозвищах см. примечание 1). Знакомство наше состоялось в сентябре 1953 г.

Первым нашим школьным учителем был завуч, добрейший Иван Гурьевич. В 1954 г. раздельное обучение было отменено, со 2-го класса у нас учились и девочки, а вместо «мягкотелого» Ивана Гурьевича появилась «строгая» Ольга Давидовна Гойхман (потом мы к ней привыкли и полюбили ее). Мы с Женей случайно выяснили, что оба учимся еще и в музыкальных школах игре на скрипке – он в школе №1, а я в школе №2 имени А.К. Глазунова. Появилась некоторая взаимная симпатия – благодаря чувству своей «отличности» от остальных. Кроме того, через некоторое время выяснилось, что мы с ним (и еще несколько учеников) очень быстро решаем задачки и примеры по арифметике, бегло и четко читаем, легко запоминаем и пересказываем текст. Причем Женя явно был самым «сильным» в классе.

Впервые я попал в дом Жеки Лабовского во 2-м или в 3-м классе. Как-то раз после уроков, выйдя из нашей школы Жека, он же Лаба, упал – то ли его кто-то толкнул, то ли он поскользнулся на замерзшей лужице. Упал и сломал ногу. Получил освобождение от посещений школы. В таких случаях соученики должны были по очереди относить домашние задания «больному» и рассказывать, что было в классе. Обычно ходили те, кто жил рядом, но я тоже вызвался посещать Лабу.

Библиотека Лабовских. Любовь к чтению

Когда я впервые попал в квартиру Лабовских (на Пушкинской угол Кирова (она же Базарная)), то был потрясен большим количеством прекрасных книг (у нас в доме, как и у большинства советских граждан было немного книг, так что книги брали в библиотеке). Еще больше я был поражен тем, что многие из этих книг Женя уже прочел и мог рассказать о них. Конечно, ни Толстой, ни Лермонтов, ни Пушкин увлечь нас в то время не могли, но с Чеховым, Жюлем Верном и Майн Ридом Женя был уже неплохо знаком и познакомил меня. Особенно поразил он меня Чеховым, которого я до этих пор знал только по «детским» произведениям – «Каштанка» и «Ванька». А Женя мне дал прочесть «Письмо ученому соседу»! Мы читали его вместе и оба хохотали до упаду – я впервые, а Женя, видимо, в 10-й или в 20-й раз. Потом Женя мне показал другие короткие юмористические рассказы молодого Чехова, и с тех пор Чехов стал моим любимым писателем на всю жизнь (разумеется, тогда мы еще не могли понять всех нюансов чеховского юмора и описываемых реалий, но блеск, юмор и великолепие русского языка Чехова уже подсознательно, «кожей» ощущали вполне). Дальше начались горячие беседы «А ты читал то?

- А ты читал это?». Так мы стали «читательским клубом на двоих». От Жени я узнал о книгах Майн Рида, Фенимора Купера (впрочем, Купер меня не увлек, лишь «Зверобой» я прочел с увлечением) и ставшего на несколько лет моим кумиром Жюля Верна. Возможно, благодаря научной фантастике Жюля Верна - «20000 лье под водой» (в СССР в связи с не совсем забытой борьбой с космополитизмом эта книжка называлась «80000 км под водой»!), «Таинственный остров», «Из пушки на Луну» - я рано заинтересовался физикой и химией. Позже Женя меня познакомил и с «Повестью о жизни» Паустовского (и Паустовский тоже стал моим любимым писателем), и с «Новым миром» времен оттепели. Иногда Михаил Соломонович, отец Жени, включался в наши разговоры и ненавязчиво сообщал о каких-то книгах, которые имело смысл прочитать, и это сильно на нас влияло. Кроме Чехова нас сближала и более широкая общая любовь к юмору и сатире. «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова стали нашей Библией. Кажется, Король был первым, кто мне сообщил об этих романах и дал почитать книгу, где оба они были напечатаны вместе (впрочем, возможно, впервые мне о «12 стульях» рассказал старший брат). Мы постоянно цитировали «Библию» или развлекались игрой «угадай, откуда эта фраза?». Между прочим, самоназвание нашей дружеской компании (Кворум, Quorum) возникло из знаменитой фразы, описывавшей конференцию детей лейтенанта Шмидта – «Кворум был велик – у лейтенанта Шмидта оказалось тридцать сыновей в возрасте…». Позже, во время «оттепели» было переиздано собрание сочинений Ильфа и Петрова, где были замечательные фельетоны и считавшаяся чуть ли не запрещенной «Одноэтажная Америка», и это стало для нас ошеломляющим открытием.

Атмосфера в семье. Музыка

Родители у Жеки были инженеры, что по тем временам считалось труднодостижимой вершиной, однако в гостях у него я никогда не ощущал по отношению к себе какого-либо чувства превосходства – наоборот, мне у них всегда было удивительно уютно и легко. Там говорили тихими спокойными голосами – в отличие от большинства одесских семей, где часто бурлил довольно крикливый темпераментный южный гомон. В семье царило радушное уважительное отношение и друг к другу, и к товарищам Жени (в частности, ко мне), мягкий незлобивый юмор, шутки без «подковырок», на которые так горазды одесситы. Особой деликатностью отличалась Ида Исаковна, мама Жени. Еще там была тетя Роза, инвалид детства (у нее были парализованы ноги), очень полная из-за сидячего образа жизни, удивительно милая и обаятельная женщина, всегда веселая и жизнерадостная.

В квартире на Дерибасовской улице, ноябрь 1989 г. Слева направо:  тетя Роза, Антоша Литовченко, Жека (он же Король), Саша  Лабовский, Паша Литовченко (он же Профессор), Ида Исаковна. В квартире на Дерибасовской улице, ноябрь 1989 г. Слева направо: тетя Роза, Антоша Литовченко, Жека (он же Король), Саша Лабовский, Паша Литовченко (он же Профессор), Ида Исаковна. Она постоянно делала для какой-то артели разную надомную рукодельную работу – вязала сумочки, раскрашивала женские платки и шали. При этом тетя Роза все время пела! У нее был прекрасный голос и слух. Впрочем, в Одессе, как в Италии, все любили петь (в том числе и мои родители).

Как я уже писал, мы оба учились игре на скрипке, но в разных школах. В те годы 1-я музыкальная школа считалась лучше 2-й, однако Жека никогда не кичился этим, а просто с удовольствием показывал, чему его научили в 1-й школе. Ида Исаковна неплохо играла на фортепьяно и аккомпанировала Жене на старинном пианино (кажется, Беккер), когда он разучивал пьесы, требовавшие аккомпанемента. Кроме того, давала ему дельные советы и замечания во время его скрипичных домашних занятий. Играл он намного лучше меня, у него уже тогда были заметны великолепные скрипичные способности. Я это понимал, слушал и смотрел на него с восхищением, но не завидовал, так как меня учеба в музыкальной школе обременяла, а его увлекала. При этом музыку я очень любил, но был всеядным, неразборчивым. К классической музыке меня приобщили совместными усилиями Король и старший брат. У Короля я начал впервые слушать грампластинки. Спустя какое-то время у нас в семье появилась радиола «ВЭФ- Аккорд» и первые пластинки – концерт для скрипки с оркестром Мендельсона в исполнении Давида Ойстраха, рондо-каприччиозо Сен-Санса, «Цыганские напевы» Сарасате. Совместное прослушивание и обсуждение пластинок нас сильно сблизило. Впоследствии, когда в 6-м классе к нашей паре присоединился Гена Иохвидов, оказалось, что у них в семье есть огромная коллекция грамзаписей классической музыки в исполнении великих музыкантов (кстати, Гена по метрике и паспорту на самом деле Евгений, как и Жека, но почему его дома звали Геной, я до сих пор не знаю – в детстве такие вопросы не занимали, а потом настолько привык, что и не задумывался об этом). Общая любовь к музыке, прослушивание грамзаписей, а позже и совместные посещения концертов в Одесской филармонии крепко сплотили нашу троицу, которая красуется ниже на «триптихе», сделанном путем вырезок из выпускной фотографии 8Б класса (см. еще ниже) – это самые ранние из имеющихся у меня фотографий Кворума.

Немного о школьных годах

Раз уж всплыла школьная фотография, то нужно сказать о том, что Король всегда (или почти всегда) был «круглым» отличником, причем отнюдь не зубрилой и «ботаником», а просто учеба давалась ему очень легко. Даже когда он мало учил (или совсем не учил) материал к очередному «болтологическому» уроку, ему достаточно было пробежать в первые минуты урока текст учебника (а читал он фантастически быстро), и он уже мог вполне складно отвечать и с места, и у доски. Особые способности у него были к математике. Грозный учитель математики, неподражаемый Давид Борисович Нисенблат (клички «Аршин», «Буденный», «Додик» - на выпускной фотографии его портрет - 4-й слева в ряду учителей) явно выделял Жеку из нашей четверки отличников по математике (Жека, Гена, Гриша Варшавский и я), поскольку Жека всегда первым решал задачи на контрольных и первым поднимал руку, когда «Додик» задавал классу каверзный вопрос по пройденному материалу. Фотографии круглых отличников вывешивали на Доске Почета, и фотография Жеки пару лет там красовалась (кстати, висела там несколько лет и фотография сестры Гены - Ляли Иохвидовой, которая впоследствии вместе с мужем Валерой Воевудским вошла в расширенный состав Кворума).

Наш дружеский дуэт превратился в трио с появлением в нашем классе «6Б» Гены Иохвидова. Уже не помню, как именно, но очень быстро мы стали всё обсуждать на переменах втроём. Тут же выяснилось, что у нас общая тяга и к классической музыке, и к художественной литературе, и склонность к математике и физике, общие суждения об учителях и соучениках. Наконец, Гена быстро доказал, что он тоже «наш», т.е. из «стаи» отличников. К тому же Гена, в отличие от нас с Женей, умел хорошо рисовать и чертить, обладал каллиграфическим почерком. С подачи Жеки у нас появилась своеобразная «противоправная активность». Именно, Жека выдвинул идею, что поскольку на «трепологических» уроках типа истории, географии, русской и украинской литературы всё равно нам рассказывают то, что написано в учебниках, то слушать это незачем, а можно в это время делать письменные домашние задания по математике, физике, химии, русскому, украинскому и английскому языку, и тогда дома меньше времени придется тратить на приготовление уроков! Они с Геной начали соревноваться: кто больше домашних заданий сделает во время текущих уроков. Я сидел обычно на первой парте и не мог этим заниматься под носом у учителя, страшно завидовал друзьям. В какие-то четверти мне удавалось добиться места на удаленных партах, и тогда я тоже включался в соревнование. Разумеется, чемпионом всегда был Жека (мы с Геной попеременно делили 2-е и 3-е место), так как он быстрее всех соображал и писал тоже, а кроме того ухитрялся отлично всё слышать и ощущать ситуацию в классе (о чем только что говорили, куда смотрит учитель). Сейчас я понимаю, что идея Жеки была воистину гениальной, так как спасала от отупляющей рутины и скуки большинства школьных уроков, активно развивала «мозги».

Игры на свежем и несвежем воздухе

Нас с Королем увлекало множество игр. В младших классах мы охотно играли в примитивные игры: игрушечный биллиард, когда пружинкой запускался шарик, который случайно попадал в лунки с указанным числом очков; приключения, в которых надо было передвигать по игровому полю фишки, каждый раз бросая кубик с очками; пружинки, с помощью которых надо было шарики куда-то забрасывать. Довольно быстро нам это надоело, тем более, что мы выучились играть в шашки и шахматы: Жека благодаря отцу, а я благодаря старшему брату.

В те времена шахматы были не менее популярны, чем футбол и хоккей, и мы с Жекой часто и подолгу сражались в эту игру. Хотя Король играл сильнее, иногда и мне удавалось выиграть, когда он пускался в авантюры. Не гнушались мы и шашками – обычные шашки, поддавки, уголки, «волки и овцы» и даже … «Чапаев». Пресловутый «Чапаев» очень нас веселил – в нем использовались шашки и шашечная доска, но начисто исключалась «умственная» шашечная идея. Надо было сшибать своими шашками шашки противника – хотя и требовалась какая-то тактика, но всё решала ловкость пальцев и глазомер.

Король обожал подвижные игры – волейбол, баскетбол, настольный теннис. В «дворовой» подростковый волейбол он отлично играл, причем иногда так забывался и заигрывался, что навлекал на себя упреки и даже наказания от родителей. В баскетбол он отлично водил и метко бросал мяч в корзину. Однако играть в баскетбол в спортзале, с «чужими», он вскоре прекратил после того, как в 5-м или в 6-м классе Валерка Смородников (по кличке Сморода, и даже еще короче – Морда), стремительно проходя по краю площадки плечом сшиб Жеку, и тот в очередной раз сломал ногу. Но когда мы впоследствии попадали на баскетбольную площадку, то Король с огромным удовольствием демонстрировал свое уменье кидать мяч в кольцо. В волейбол играть в командных матчах на площадке с сеткой Жека тоже прекратил, опасаясь травм, но на пляже с удовольствием играл в круге таких же любителей. В дурацких ситуациях, часто встречающихся в наших краях, я вспоминаю смешную присказку, впервые услышанную от Жеки: «Не понимаю, что за странная игра волейбол?! И в сетку нельзя, и под сетку нельзя!». В отличие от Жеки я в волейбол не играл вообще, а в баскетбол очень редко, только когда не хватало игрока в одной из команд.

Зато уж пинг-понг, т.е. настольный теннис, стал для нас троих (меня, Жеки и Гены) истинной отрадой души и тела! В какой-то момент эта игра стала повальным увлечением. Не помню уж, как и когда я научился играть во дворах у одноклассников, зато помню, что у Жеки дома был замечательный прямоугольный раздвигающийся стол, и на этом столе можно было играть в пинг-понг. Стол у Короля был, конечно, меньше стандартного, но ведь и во дворах никогда точных стандартов не было. Играли простыми деревянными ракетками без резины. Звук был потрясающе звонкий и оглушительный. На столе было несколько щелей и щербин, которые меняли направление полета мяча и отскок. В одном углу было замечательное место, от которого шарик отскакивал очень слабо. Если шарик туда попадал, то отбить его было практически невозможно. При этом Король и его папа, Михаил Соломонович, часто со смехом произносили фразу «Старый дружба не ржавеет!». Зато не надо было долго ожидать своей очереди! Мы часто устраивали состязания вдвоем с Жекой, втроем с его папой или с Геной, а иногда и вчетвером. Баталии затягивались надолго, и не раз я задерживался позже оговоренных сроков и был на грани домашней экзекуции. Король и в пинг-понге преуспевал, но тут я, как ни странно, «нашел себя», и играл с ним на равных, особенно после того, как научился более-менее нормально брать мяч «слева». У Короля проблем взятия мячей слева не было, так как он и в пинг-понге был оригиналом: держал ракетку «китайской хваткой» – при этом не надо было переворачивать ракетку другой стороной, а просто игрок изменял ее угол поворотом кисти (а правая «смычковая» кисть у Короля была гибкой и сильной!). Я был в юности невероятно азартен – когда бывали спорные моменты (задел ли шарик край стола или не задел, задел ли сетку при подаче или нет), скандально и грубо спорил, всегда очень болезненно переживал поражения и ошибки, в такие моменты буквально ненавидел соперника (а ведь это были мои ближайшие друзья!). Один раз дошло даже до оскорбления, и мы с Геной чуть не подрались, но Король подошел ко мне и что-то так внушительно сказал, что я вдруг понял, что еще одно слово, и я потеряю друзей, и как-то увял, отказался дальше играть, но скандалить перестал. Потом как-то все успокоились, а Гена всегда был готов к компромиссу и вообще был добродушен к соперникам и корректен (чего я не могу сказать о себе). От этой памятной спортивной встречи остались 2 фотографии, которые я в нынешние зрелые, точнее перезрелые, годы с грустью рассматриваю: какие мы были юные и шустрые! Куда всё это подевалось? Где шевелюры? Где гибкие, ловкие движения, где бешеный темперамент?

Король играет не на скрипке, а в настольный теннис. Вот она,  китайская хватка! Аркадия, санаторий «Приморье», август 1963 г. Король играет не на скрипке, а в настольный теннис. Вот она, китайская хватка! Аркадия, санаторий «Приморье», август 1963 г. Аркадия, санаторий «Приморье», август 1963 г. Аркадия, санаторий «Приморье», август 1963 г.

Были еще три забавных экзотических игры: футбол на подоконнике, тюремное очко и «тюлени». В первую мы сражались исключительно на школьных переменах. На двух концах подоконника игроки ставили «ворота» из большого и среднего пальца правой или левой руки, а роль вратаря играл указательный палец. По очереди каждый игрок двумя щелчками подводил ластик (в те времена в Одессе его почему-то все именовали «резинкой») к воротам соперника и далее наносил удар по воротам, после чего независимо от результата право атаки переходило к сопернику. Точно помню, что мы трое – я, Жека и Гена – азартно резались в эту игру. При этом Король еще и комментировал сражение, замечательно имитируя манеру знаменитого футбольного радиокомментатора Вадима Синявского. Короля с его длинными, гибкими, тонкими и точными пальцами в этой «высокоинтеллектуальной» игре победить удавалось редко. У Гены были маленькие, но очень крепкие кисти. Мы частенько на него набрасывались, что у него «маленькие ворота» и с ним невозможно честно играть. Еще на переменах часто играли на пальцах в «тюремное очко» - здесь Король демонстрировал невероятную скорость устного счета. Но веселее всего была игра в «тюленей» - никакого соперничества, всеобщее стремление к кооперации и масса веселья. Игра устраивалась летом на пляже в воде и заключалась в том, что надо было по мячу бить исключительно головой. Толку бывало мало, но смеху много. А как мы втроем или вчетвером (уже с Павликом) бывали счастливы, когда изредка удавалось провести 3 подряд удара головой! К слову сказать, Жека прекрасно плавал.

Судя по всему, мы с Королем играем в вариант преферанса, именуемый  «гусариком» (с третьим игроком «болваном»). Ланжерон, лето 1972 г. Судя по всему, мы с Королем играем в вариант преферанса, именуемый «гусариком» (с третьим игроком «болваном»). Ланжерон, лето 1972 г. Карты… Полузапретная, обычно порицаемая игра и страсть. Где и когда научились играть в карты мы с Королем (вначале, разумеется, в «подкидного дурака»), я не помню. Играли мы в карты исключительно на пляже – в семье и Жеки, и Гены на это посмотрели бы очень косо, а могли и просто запретить. К тому же шахматы было неудобно таскать, раскладывать, складывать, а карты сунул в карман и пошел, хотя и здесь подстерегали неудобства – ветер. «Подкидной» - отнюдь не простая игра в смысле тактики, и, как в любой карточной игре, очень важно хорошо помнить, какие карты уже «вышли», и тут Король демонстрировал феноменальную память и стратегическое мышление. Позже я на Физтехе, а Король в Институте им. Музическу научились и в какой-то степени пристрастились к игре в преферанс. В те годы это было повальное увлечение, слагались истории и анекдоты, поговорки и прибаутки («не с чего ходить, ходи с бубей!» и т.п.). Впоследствии мы научили игре в преферанс и Профессора. В этой сложной игре превосходство Короля в стратегии, потрясающей памяти, быстрых расчетах и аналитических способностях было неоспоримым. Мы с Королем были очень азартны, но он, в отличие от меня, редко шел на неоправданный риск. Профессор же не был азартен, ему просто доставляло удовольствие быть в компании, слушать прибаутки Короля и удивляться причудливой игре случая. Король любил рассказывать, как он замечательно играл и выигрывал заметные суммы в преферанс и в покер в компании своих кишиневских однокашников. А также убежденно говорил, что игра «без денег» совершенно не дает того азарта и остроты ощущений, поскольку игроки теряют строгость и ответственность. Думаю, Король мог бы стать великим игроком, но с течением времени он понял, что карточная игра и азарт опустошают душу. Кстати, когда мы ходили вчетвером в поход по Карелии (Король, Профессор, я и Гена, он же «бортмеханик», он же Кабака, он же Хихан), то пару раз вечером, переходящим в белую ночь, «расписывали пулю», о чем осталось документальное свидетельство в памятном альбоме Кворума, хранящемся у Профессора, нашего фотолетописца и хранителя архивов. «Пулю» Король расписывал необыкновенно виртуозно и быстро, благодаря уже упомянутым выдающимся способностям к устному счету.

Гораздо более благородной областью применения замечательных способностей Короля к комбинациям и его колоссальной памяти была любимая всем Кворумом игра в слова. Причем особенно веселые баталии разгорались в квартире у Гены, когда к игре присоединялись Иосиф Семенович и Анна Абрамовна (когда стала присоединяться Ляля я не могу вспомнить). При зачтении слов каждого участника Иосиф Семенович и Анна Абрамовна при подвернувшейся возможности сопровождали слова шутливым комментарием, причем наиболее интересным было, когда они зачитывали свои списки, иногда Иосиф Семенович даже ухитрялся с помощью «связок» создать как бы юмористическую миниатюру. Тут были нюансы: Король очень часто выигрывал за счет большого количества простых, лежащих на поверхности слов, мимо которых проходили остальные игроки, и невероятной скорости написания. Все Иохвидовы, особенно Гена, играли не столько на максимальный результат, сколько на красоту (редкость, неожиданность) найденных слов. Гена не раз возмущался, когда Король в очередной раз предъявлял страницу, всю исписанную словами: «Да он выигрывает просто за счет скорости письма, я так быстро писать не умею!». Тем не менее, все игроки были достаточно сильны и бывали игры, когда у Короля «выбивали» все его тривиальные слова-клише типа «автор, втора, отвар, тавро, рвота, товар» - тогда выигрывал Иосиф Семенович и другие. А если слово бывало очень неудобное и считали очки по количеству букв, начиная с заданного минимума из 5 букв, то мог выиграть и медлительный Гена, узрев парочку заковыристых комбинаций, позволявших написать длинные оригинальные слова, дававшие по 4-5 очков. Благодаря этим частым играм я так поднаторел, что и теперь обыгрываю всю свою семью, в которой есть даже продвинутые филологи.

Другие совместные развлечения

Бывший клуб им. Ильича, а ныне Дворец бракосочетания. Кстати, в этом доме  дореволюционной постройки (что видно из архитектурных деталей) жил наш  одноклассник Боря Резник. Лето 2008 г. Бывший клуб им. Ильича, а ныне Дворец бракосочетания. Кстати, в этом доме дореволюционной постройки (что видно из архитектурных деталей) жил наш одноклассник Боря Резник. Лето 2008 г. Наиболее доступным развлечением в нашей юности было, конечно, кино. Помню, что ходить втроем с Жекой и Геной на «взрослые» кино мы начали где-то около 12-13 лет. Неподалеку от нашей школы, моего дома и дома Гены на углу Александровского проспекта и Успенской находилось замечательное заведение – клуб им. Ильича. Это был клуб хлебозавода (по-моему, в Одессе это слово писали «хлебзавод»), с кинозалом маленьким, душноватым, со скрипучими неудобными стульями, но очень дешевыми билетами – от 1 до 3 рублей «старыми деньгами», а после хрущевской денежной реформы 10-30 копеек. Но самое главное достоинство этого очага культуры состояло в том, что он фактически был кинотеатром повторного фильма. И там часто шли старые иностранные и отечественные фильмы-шедевры, которые в обычных кинотеатрах увидеть было невозможно, только в такого рода «ведомственных» клубах.

Анна Абрамовна Каральник и Иосиф Семёнович Иохвидов на математическом конгрессе. Москва, 1966г.Анна Абрамовна Каральник и Иосиф Семёнович Иохвидов на математическом конгрессе. Москва, 1966г.Нашим любимым фильмом был «Праздник святого Йоргена». Самым горячим поклонником этого шедевра (режиссер Я.А. Протазанов, в главных ролях изумительный дуэт Анатолия Кторова и Игоря Ильинского) был Гена. Как только в очередной раз на афише появлялось это название, Гена начинал нас агитировать посмотреть эту комедию еще раз. Первые несколько раз мы охотно соглашались. Потом начали робко возражать, но Гена так нас с Жекой упрашивал, что мы соглашались, и постепенно это стало неким ритуальным посещением. Самое интересное, что нам не было скучно, и мы неизменно хохотали до упаду, хотя знали все реплики и кадры наизусть. Родители Гены – Иосиф Семенович и Анна Абрамовна – изощрялись в остроумии, потешаясь над нашим поклонением святому Йоргену, но ничего не помогало.

Даже Жека, который никогда не был таким податливым при уговорах, как я, и не был склонен к сотворению кумиров (чем часто грешил Гена), сдавался на его уговоры и весело смеялся во время фильма и после сеанса. Это было так заразительно, что даже Иосиф Семенович иногда присоединялся к нашей компании. Он придумал одну смешную фразу про клуб им. Ильича. Дело в том, что в подвалах этого дома был склад, где хранились бочки с солеными огурцами. Поскольку бочки неизбежно протекали, то от рассола в клубе почти всегда ощущался соблазнительный запах соленых огурцов. Иосиф Семенович как-то сказал: «Этот клуб следовало бы назвать «Храм Спаса на огурцах»! (это перекликалось со знаменитой фразой Остапа Бендера из романа «Золотой теленок» - «Храм Спаса на картошке»).

В Одессе было еще несколько подобных клубов, которые мы посещали в стремлении посмотреть хорошее кино, например, клуб медработников на Греческой улице, клуб работников связи на ул. Островидова (теперь ул. Новосельского). Иногда приходилось обойти 2-3 клуба (благо, центр Одессы весьма компактный), чтобы найти интересный всем троим кинофильм. Обычно эти походы начинались вопросом Жеки: «Ну, что, Хиханы, пошли искать кинуху?». Блуждания были интересными сами по себе, мы обсуждали спорт, литературу, музыку, обменивались свежими анекдотами. Жека всегда был очень смешлив, поэтому анекдоты рассказывал не очень хорошо – ему не удавалось так, как умел Гена, с непроницаемым лицом подвести к «соли» и не рассмеяться, а если и удавалось, то он сам всегда смеялся первым.

Совместное переживание фильма было огромным наслаждением. После фильма мы возвращались по домам и пока шли, а иногда и у ворот своих дворов, долго обменивались впечатлениями. Жека очень любил подробно, «по косточкам», аналитически весомо разбирать просмотренный фильм, мы же с Геной вставляли свои замечания и эмоциональные отклики, причем Гена часто находил неожиданные и глубокие моменты, а у меня больше преобладали эмоции.

Однажды мы с Жекой, возжаждав посмотреть новый замечательный антифашистский фильм «Загон» (Франция-Югославия, режиссер и сценарист Арман Гатти), решились пойти на вечерний сеанс в кинотеатр, находившийся в районе Молдаванки (не могу уже точно вспомнить, но кажется, это был «Мир» на ул. Перекопской победы, бывшей и нынешней Градоначальницкой), куда вечером тихим еврейским (да и просто «тихим») мальчикам ходить не стоило. Тем не менее мы пошли, поскольку фильм, как часто бывало у нас в родной советской стране, специально ограничили в показе из-за того, что там была сильно затронута еврейская тема. Совсем его зажать было невозможно, т.к. он получил приз за лучшую режиссуру на Московском кинофестивале в 1961 г. (т.е. нам уже было по 15 лет) и еще какие-то премии в Каннах и Маннгейме. Ну и нарвались! К нам уже перед началом сеанса в зале стали приставать два хулигана, и вежливо просить денег «очень есть хочется, на пирожок не хватает». Причем приставали именно к Жеке, поскольку у него был более упитанный «буржуйский» вид. Жека по интеллигентской привычке что-то одному из них дал, и это было роковой ошибкой. До начала сеанса они еще пару раз подходили и требовали денег всё более нагло, и самый мерзкий на вид тип даже показал ножик, когда мы оба сказали, что у нас больше ничего нет (и таки не было!). Когда начался сеанс, то они уже стали мешать другим зрителям и их прогнали. Фильм нам очень понравился, хотя впечатление было отравлено. Когда сеанс окончился, то в фойе мы вновь увидели рэкетиров (впрочем, тогда мы и слов таких не знали, терминология была обычная – бандиты, хулиганы). Мы оба отчаянно трУсили, жались к большим взрослым дядькам, в общем, как-то добрались до трамвая, а дальше «молдаванские» за нами не пошли. Потом, добравшись до трамвайного круга на Тираспольской, двинулись сначала к моему дому, пошли дальше по Успенской до школы, а там разошлись каждый к своему дому, как мы обычно возвращались из школы. Мы потом никогда не вспоминали об этом приключении, так как оба вели себя не по-геройски (и, наверное, правильно сделали), однако это неприятное приключение сплотило нас еще больше.

С присоединением к Кворуму Павлика Литовченко мы полюбили посиделки в его доме на Слободке. У него была СВОЯ комната, и мы могли общаться без присутствия родителей, а в определенном возрасте это очень ценится. Жека познакомился и подружился с Павликом в Одесском музыкальном училище (будущие музыканты в шутку назвали его «музучище», а также «хедер», намекая на традиционный для Одессы (да и для СССР вообще) национальный спектр сообщества музыкантов-исполнителей). Как я уже говорил, прозвище «Король» к Жеке прилепил Павлик во времена учебы в музыкальном училище, причем решающую роль здесь сыграла крылатая фраза из рассказа Бабеля «Король» («Поэтому он Король, а вы держите фигу в кармане!»). В свою очередь Женя окрестил Павлика «Профессором» (характеристика «профессор» в то время означала высшую похвалу, а Павлик действительно был «профессор» - и в игре на фортепьяно, и в игре в футбол и гандбол, и в фотографии, так что Король искренне им восхищался).

Уже не могу вспомнить, встречались ли мы втроем-вчетвером в те годы (1961-1965), когда Король и Профессор напряженно осваивали исполнительское мастерство и готовились к поступлению в консерваторию, а мы с Геной работали и учились в школе рабочей молодежи, да еще ухитрялись ходить в Педагогический институт в Школу юных математиков (причем Гена вдобавок досрочно сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости и начал учиться в Водном институте). Наверняка встречались, но фотографий Кворума тех лет у меня всего несколько, одна из которых живописно отражает начальный этап приобщения к дарам Бахуса (о, небо! 1963 г., нам еще нет 18 лет, поэтому я ее приводить здесь не буду, поскольку там я хлебаю прямо «из горлА», Гена, сидя рядом на скамейке, с интересом наблюдает за этим процессом, а Жека, видимо, снимает этот явно «постановочный» кадр). Три других фотографии здесь приводятся.

Павлик во дворе своего дома на Слободке. Апрель 1964 г. Павлик во дворе своего дома на Слободке. Апрель 1964 г. Иосиф Семенович Иохвидов (на заднем плане) и мы с Геной, на борту «Кометы». Поездка на Каролино-Бугаз 24.08.1965 г.Иосиф Семенович Иохвидов (на заднем плане) и мы с Геной, на борту «Кометы». Поездка на Каролино-Бугаз 24.08.1965 г.Жека и Гена на Черноморской улице, воспетой Константином Паустовским  (на ней есть дом-музей К. Паустовского). Снято Павликом 08.11.1965.Жека и Гена на Черноморской улице, воспетой Константином Паустовским (на ней есть дом-музей К. Паустовского). Снято Павликом 08.11.1965.

Позже в счастливые студенческие годы мы время от времени стали встречаться втроем или вчетвером в доме у Павлика на Слободке. Профессор играл на фортепьяно – очень хорошо ему удавались Рахманинов, Шопен, Метнер, а часто он начинал изумительно импровизировать «под Рахманинова» или «под Метнера». У Профессора была хорошая библиотека и коллекция грампластинок, отличный проигрыватель. Мы слушали музыку, читали книги (каждый наугад вытаскивал с книжной полки то, что ему в этот момент приглянулось), обсуждали всякую всячину. Профессор уже в юности прекрасно фотографировал (почти все наши архивы состоят из его фотоснимков), и во время наших встреч демонстрировал свои новые фотографии. Король и Профессор очень интересно и долго могли говорить о музыке. Много говорили и о прочитанных книгах и фильмах (напомню, что это были годы, когда «оттепель» еще не вполне сменилась морозами, например, фильм «Обыкновенный фашизм» вышел в 1965 г.). Король всегда говорил очень внушительно, блистал эрудицией, выступления и замечания Хихана тоже были очень глубоки по содержанию, несмотря на его традиционное немногословие. Мы с Профессором больше слушали, иногда задавали вопросы и подавали короткие реплики, иногда удавалось блеснуть неожиданной цитатой, и все дружно радовались нашему культурному единству. Такие посиделки очень много дали мне, и, наверное, нам всем в интеллектуальном развитии, и я вспоминаю их как одни из самых счастливых часов нашей юности. А вот как Кворум выглядел не в домашней обстановке, а на природе в 1966 г.

Встреча Кворума 1 мая 1966 г. Король приехал из Кишинева, а я из Москвы, и мы «слились в  экстазе» где-то в районе «Лермонтовки» и «Военного санатория». На фото (снимал я) Профессор, Кабака и Король. Встреча Кворума 1 мая 1966 г. Король приехал из Кишинева, а я из Москвы. На фото (снимал я) Профессор, Кабака и Король. Встреча Кворума 1 мая 1966 г. Король приехал из Кишинева, а я из Москвы, и мы «слились в  экстазе» где-то в районе «Лермонтовки» и «Военного санатория». На фото – Король, Кабака и я (снимал Профессор). Встреча Кворума 1 мая 1966 г. Король приехал из Кишинева, а я из Москвы. На фото – Король, Кабака и я (снимал Профессор).

Профессор «схватил» нас (Король, Кабака и я) в движении. 28.08.1966. Профессор «схватил» нас (Король, Кабака и я) в движении. 28.08.1966. На этой картинке мы видим вполне законное эпикурейское прощание совершеннолетнего  Кворума с летом 1966 г. во дворе дома Профессора на Слободке (слева направо Король, Киса,  Кабака, Профессор). Снимала либо Наташа Лебедева, либо Таня, сестра Павлика, либо его отец. Эпикурейское прощание совершеннолетнего Кворума с летом 1966 г. во дворе дома Профессора на Слободке (слева направо Король, Киса, Кабака, Профессор).

Организационные способности и наши походы

О прекрасных организационных способностях Короля говорит то, что он около 40 лет (точно не знаю) был концертмейстером Республиканского симфонического оркестра. Об этом многое могут рассказать его коллеги и Лариса. Я же опишу впечатления юности – как Король организовывал и возглавлял наши туристические походы, в двух из которых я принимал участие.

В 60-е годы увлечение туризмом было повальным. Хотелось оторваться от привычной обстановки, вступать в вольное общение с природой, друг другом и с новыми незнакомыми людьми из других мест, посидеть на привале у костра, попеть «бардовские», не прописанные сверху партией и комсомолом песни – лирические, сатирические, ухарски-бесшабашные, всякие! Удовольствие это было недорогое (по сравнению с санаториями, домами отдыха и житьем в сараюшках у самого синего моря). Наша же компания, руководимая Королем, обходилась и без официальных турпутевок, и мы ухитрялись потратить совсем немного денег, почти не напрягая родителей (ну разве что они немного «подбрасывали» на транспортные расходы). Так было и с походом на Кавказ в 1967 г., и с походом в Карелию в 1968 г. Первый же туристический поход Кворума был совершен в 1966 г. в Крым (который тогда точно был НАШ во всех смыслах этого слова!). Судя по прилагаемому письму от Короля (приложение 1), мне предлагалось принять участие, но я не смог, так что Король, Профессор и Наташа Лебедева втроем совершили «хадж» в Мекку советской интеллигенции с посещением «заливов Коктебля», Фороса, Феодосии и других сакральных мест (см. след. 7 фотографий).

            Король и Профессор на т/х «Пётр Великий». 30.07.1966 Король и Профессор на т/х «Пётр Великий». 30.07.1966 Радиорепортаж с чемпионата мира по футболу. Матч Англия –  ФРГ. Севастополь. 30.07.1966. Радиорепортаж с чемпионата мира по футболу. Матч Англия – ФРГ. Севастополь. 30.07.1966. Чудеса автоспуска! Наташа Лебедева, Павлик Литовченко, Женя  Лабовский. Симеиз, 02.08.1966.  Чудеса автоспуска! Наташа Лебедева, Павлик Литовченко, Женя Лабовский. Симеиз, 02.08.1966.

На водопое. Ялта, 02.08.1966. (Помните ли вы эти антикварные  автоматы?  1 коп. – газированная вода без сиропа, 3 коп. -  с  сиропом. А Гришка Варшавский умел хитро «вдарить» автомат,  после чего без всяких 3 копеек лилась вода с сиропом! Иногда  такой криминал заканчивался тем, что выскакивал «командир  автоматов» и гнался за «взломщиком».) На водопое. Ялта, 02.08.1966.Сердоликовая бухта. Крым, 04.08.1966Сердоликовая бухта. Крым, 04.08.1966Надпись на обороте рисунка гласит «Как хорошо было на Форосе, брат Коля!». 1966.Надпись на обороте рисунка гласит «Как хорошо было на Форосе, брат Коля!». 1966.Король и Лебедева, съемка Профессора. Феодосия, 1966.Король и Лебедева, съемка Профессора. Феодосия, 1966.

На Кавказ ходили Король с Профессором, их однокашник по музыкальному училищу Яша Полищук (или, как шутил Король, «товарищ Многощук») и я.

«Уезжаем на Кавказ, солнце светит прямо в глаз». Слева направо:  Яша Полищук, я, Профессор, Король. Обратите внимание: Яша  держит гитару, а Король длиннющие рейки (колья?) для установки  палатки. Одесса, 14.07.1967.  «Уезжаем на Кавказ, солнце светит прямо в глаз». Слева направо: Яша Полищук, я, Профессор, Король. Обратите внимание: Яша держит гитару, а Король длиннющие рейки (колья?) для установки палатки. Одесса, 14.07.1967. Теплая встреча на Киевском вокзале в Москве. Король, я, и Кабака,  снимает Профессор. 29.06.1968.  Теплая встреча на Киевском вокзале в Москве. Король, я, и Кабака, снимает Профессор. 29.06.1968.

Во время похода в Карелию, кроме Короля, Профессора и меня, четвертым членом «экипажа» вместо Яши был, как я уже говорил, «бортмеханик» Кабака (функции бортмеханика, а также «прислуги за всё» в экипаже Антилопы-Гну, выполнял, как известно, Шура Балаганов).

При подготовке к нашим походам Король, совещаясь с Профессором, составлял маршрут, точное расписание, планировал транспорт, остановки, экипировку, инвентарь (палатка, спальные мешки, посуда), запасы продовольствия, денежные расходы и т.д., даже лекарства (а в поход на Кавказ мы даже потащили с собой гитару!), намечал посещение природных достопримечательностей. Профессор был наш фотолетописец и сделал очень много снимков, которые находятся в памятных архивах (Анналах!) Кворума в его исторической хате на Елисаветинской (ранее Щепкина), дом 3, кв. 1 (кстати, приводимые здесь снимки – почти все сделаны Профессором).

Король довольно легко вступал в контакт с собратьями по разуму (организованными туристами и их инструкторами) и благодаря хорошо поставленной речи, юмору и добродушному виду договаривался о том, как нам вместе с группой пройти по маршруту или пристроиться питаться в столовой. Впрочем, мне кажется, в умении договариваться ему не уступали Яша Полищук и Профессор, мы же с Геной совершенно были к этому непригодны. В кавказском походе (Одесса - Минеральные воды – Пятигорск – Карачаевск – Теберда – Домбай – Северный приют – Южный приют – Сухуми – Сочи – Ялта – Одесса) мы пристроились к тургруппе, в которой инструкторами были чудесная Валя с мужем Толей.

Там были отличные ребята из Баку, с которыми мы так подружились, что они даже помогали нам в Домбае на турбазе бесплатно утаскивать в суматохе столовой лишние тарелки с манной кашей. Хлеб в те времена стоял на столах бесплатно, чай тоже можно было налить из общего большого чайника, так что мы здорово экономили на питании. Освободившиеся средства, впрочем, пускали на вечерние посиделки в местной шашлычной или уже на чаепития без спиртного, но под гитару, в домиках турбазы.

Клухорский перевал. Стоят слева направо: Яша Полищук, инструкторы Валюша и  Толя, Король. Сижу я, снимает Профессор. Июль 1967 г. Клухорский перевал. Стоят слева направо: Яша Полищук, инструкторы Валюша и Толя, Король. Сижу я, снимает Профессор. Июль 1967 г. В столовой на турбазе в Домбае. На переднем плане Король и Яша, рядом с Королем я  припал к живительному источнику питания, т.е. к тарелке с кашей, а дальше сидит  бакинец Ося, справа в камеру смотрит бакинец Петя, остальные - туристы из «нашей»  группы. Снимает, как всегда, Профессор. Июль 1967 г. В столовой на турбазе в Домбае. На переднем плане Король и Яша, рядом с Королем я припал к живительному источнику питания, т.е. к тарелке с кашей, а дальше сидит бакинец Ося, справа в камеру смотрит бакинец Петя, остальные - туристы из «нашей» группы. Снимает, как всегда, Профессор. Июль 1967 г. Сбор возле турбазы. Третий слева – Король, справа от него мы с Яшей.  Домбай, 25.07.1967. Сбор возле турбазы. Третий слева – Король, справа от него мы с Яшей. Домбай, 25.07.1967.

Кстати, о гитаре. Король довольно быстро научился подбирать аккорды и неплохо бренчал под туристские песни – ему только нужно было чисто напеть мелодию, и он легко подбирал аккорды. Здесь и я смог проявить себя, поскольку прибыл из продвинутого Физтеха и знал много песен, которые по вечерам пели у нас в студенческом городке в общежитиях и возле них, на концертах бардов, которые приезжали к нам на Физтех (Юлий Ким, Владимир Высоцкий, Сергей Никитин), а также в поездках «на картошку» (если кто-то подвержен ностальгии по советским временам, то вспомните это унизительное рабство, к которому принуждали советских трудящихся и студенчество каждую осень). Память у меня тогда была еще хорошая, слух и голос тоже неплохие, так что с Королем мы составляли отличную пару, а другие товарищи подпевали.

Первые опыты Короля в игре на гитаре. Автобус везет нас (или только  собирается везти) из Черкесска в Теберду. 15.07.1967. Первые опыты Короля в игре на гитаре. Автобус везет нас (или только собирается везти) из Черкесска в Теберду. 15.07.1967. Король с гитарой играет роль военного оркестра, сопровождающего  марш пехоты. Слева направо: я, Король, бакинец Петя, Профессор, Яша  Полищук. Карачаево-Черкессия, июль 1967 г. Король с гитарой играет роль военного оркестра, сопровождающего марш пехоты. Слева направо: я, Король, бакинец Петя, Профессор, Яша Полищук. Карачаево-Черкессия, июль 1967 г. Домбайский экстаз. Июль 1967 г.Домбайский экстаз. Июль 1967 г.

Поскольку мы шли с тургруппой «неформально», то ночевать мы могли либо в палатке, либо, если были свободные места, нелегально в домиках на турбазе. В Домбае у нас было на четверых всего 3 кровати. Мы с Королем и Яшей одну ночь ночевали втроем на двух сдвинутых вместе кроватях. Король ради смеха стал изображать «экстаз», и отпускать шутки вроде «хицуновщина», «ну, что, хицунята, давайте спать!» (в музыкальных кругах судачили о нетрадиционной ориентации тогдащнего ответственного секретаря Одесского отделения Союза композиторов С.И. Хицунове. и среди студентов консерватории и музыкального училища бытовали «неполиткорректные», как сказали бы сейчас, шутки).

Мы перебрались с тургруппой через Клухорский перевал (видели потрясающей красоты водопады и изумительное озеро с совершенно бирюзово-изумрудной водой на фоне снежных склонов), и было это весьма нелегко: переход был длинный, во многих местах было очень скользко, а Король панически боялся упасть, помня о своих неоднократно переломанных ногах. Мы с Пашей и Яшей всячески старались Королю помочь, и в общем переход обошелся без происшествий. Конечной точкой был Южный приют. Мы, как и в Домбае, устроились вчетвером на трех кроватях. Случайно начальник-абхазец зашел в домик и, увидев ЭТО, невероятно возбудился и потребовал объяснений. Кто-то отозвал его в сторонку и объяснил, что ничего ТАКОГО нет, а просто мы идем с группой нелегально, и готовы заплатить ему 2-3 рубля за ночлег (немалые деньги те времена!). «Нэт, скажи, зачэм вдваём лэжал на адной кравати?». С трудом удалось бдительного товарища успокоить, взял он, наконец, рубль и отвел кого-то в другой домик на имевшуюся свободную койку. Позже даже продал недорого бутылку чачи и пару отличных шашлыков. Долго мы после этого хохотали, произнося с нарочитым кавказским акцентом «Зачэм вдваём лэжал на адной кравати?».

В завершение рассказа о кавказском походе еще 3 фотографии.

Жека, я и Яша на горе Машук, «Эолова арфа». Где спрятался  Профессор с фотокамерой – непонятно. Пятигорск, 14.07.1967. Жека, я и Яша на горе Машук, «Эолова арфа». Где спрятался Профессор с фотокамерой – непонятно. Пятигорск, 14.07.1967. Теберда, 16.07.1967. Теберда, 16.07.1967. Проводы бакинца Оси (по центру). Мы с Королем – по краям. На этот раз и Профессор  попал в кадр, ура! Одесса, 06.08.1967. Проводы бакинца Оси (по центру). Мы с Королем – по краям. На этот раз и Профессор попал в кадр, ура! Одесса, 06.08.1967.

В Карелию мы уже ходили без гитары и абсолютно самостоятельно, не прикрепляясь ни к какой группе. Здесь организационные таланты Короля проявились еще ярче, так как мы шли по топографической карте и в нужных точках иногда пользовались местным автобусным транспортом. Временами казалось, что мы заблудились, но в итоге благодаря усилиям Короля и бортмеханика Кабаки находили правильные дорожки и ориентиры. Поскольку мы не рассчитывали на питание на турбазах, то практически всю еду тащили с собой, рюкзаки были тяжеленные, зато как интересно было самим устраивать костер, готовить еду и, наконец, вкушать ее!

Кабака входит в образ (Гена –  «бортмеханик»). Остров Кижи, 01.07.1968.Завтрак на траве, картина маслом. Казначей (Король) и бортмеханик Кабака. Остров Кижи, 01.07.1968.

Вести нас было некому, и это было хуже, чем идти большой группой под командой инструктора в нужном темпе к известной точке. Было тяжело, и для поднятия боевого духа пели туристские песни а капелла. Особенно хорошо шагалось под песни цикла «Отечественная война 1812 года» Юлия Кима, например, под гренадерскую «Как гром гремит команда//Равняйсь налево или направО//Пускай теперь ударит канонада//А там посмотрим, кто кого!». Сильно мучили нас слепни, и хотя мы из последних сил продолжали наслаждаться красотами Карелии, но аллергия, слепни и злобные комары, особенно полюбившие Кабаку, вынудили его ко всеобщему огорчению преждевременно покинуть компанию, когда примерно половина или даже 2/3 маршрута были пройдены.

Отбиваюсь от комаров и слепней. Водопад Кивач на реке Суне, 05.07.1968.Отбиваюсь от комаров и слепней. Водопад Кивач на реке Суне, 05.07.1968.Мы с Кабакой и Королем отдыхаем после трудного перехода, а Профессор как  всегда всё и всех фотографирует. Водопад Кивач на реке Суне, 05.07.1968.Мы с Кабакой и Королем отдыхаем после трудного перехода, а Профессор как всегда всё и всех фотографирует. Водопад Кивач на реке Суне, 05.07.1968.

Простыми словами «Ну, …ть!» Король выражает  свой восторг перед красотой природы Карелии в  окрестностях водопада Кивач. Июль 1968 г. Простыми словами «Ну, …ть!» Король выражает свой восторг перед красотой природы Карелии в окрестностях водопада Кивач. Июль 1968 г. Едем на катере то ли из г. Приозерска (до  октября 1948 г. Кексгольм), то ли в  Приозерск, неважно: Король блаженствует –  не надо тащить рюкзак, нас везут!  05.07.1968. Едем на катере то ли из г. Приозерска (до октября 1948 г. Кексгольм), то ли в Приозерск, неважно: Король блаженствует – не надо тащить рюкзак, нас везут! 05.07.1968. Мы с Королем на Финляндском вокзале. Цитирую Пашину надпись на обороте  фотоснимка: «Король опосля посещения парикмахерской» (Жеке надоела борода,  и он сразу же ее сбрил по прибытии в Ленинград). Ленинград, июль 1968 г. Мы с Королем на Финляндском вокзале. Цитирую Пашину надпись на обороте фотоснимка: «Король опосля посещения парикмахерской» (Жеке надоела борода, и он сразу же ее сбрил по прибытии в Ленинград). Ленинград, июль 1968 г.

Мы Гену как бы слегка осуждали, но в душе каждый ему завидовал. Когда мы, наконец, добрались до станции Сосново (или Рощино?), сели на электричку и вскоре прибыли в Ленинград, 6-е чувство советских людей (чувство глубокого удовлетворения) охватило нас.

Несколько дней мы пожили у родственников Короля, съездили в Петергоф и в Пушкин (Царское село), побывали в Театре Комедии (у великого Акимова) и в БДТ (кажется, «Лиса и виноград»). Всё это было чудесно, но больше на такие подвиги мы уже не поднимались.

Мелкие наблюдения

Надпись Пашиной рукой на обороте  снимка: «Новое платье Короля. Из  цикла «Одежда в быту народов  СССР». Снято, видимо, в один из  выездов молдавского ансамбля  «Тараф», примерно в 1969 г.«Новое платье Короля. Из цикла «Одежда в быту народов СССР». Примерно 1969 г.Помню некоторые характерные черты Жеки, которые, казалось бы, не очень существенны, но для меня неотъемлемо связаны с его обликом и характером.

Жека очень быстро и абсолютно грамотно писал. Почерк у него был не шибко красивый, но разборчивый. С какой скоростью писал Павлик, я не помню, но почерк у него был красивый и… не шибко разборчивый. Сказывалась его художническая натура. Самым уникальным «писакой» следует признать Гену: у него невероятно каллиграфический почерк, не просто разборчивый, но исключительно красивый, зато уж скорость написания писем-шедевров поистине черепашья.

Про любовь Жеки к шуткам и анекдотам я уже упоминал, но в Одессе это не было оригинальным. Тем не менее я всегда обожал его слушать, так как даже в обычный разговор он мог вплетать шутки и прибаутки. Особенный колорит его речи приобрели после длительного пребывания в солнечной Молдавии – любил вставлять молдавские словечки (вяца, ши, нуй, гата, еу, уно, доу, трей), а иногда письма начинал словами «Большой прифет от молдавского народа!».

Жека не любил «шикарно» одеваться, наоборот, предпочитал носить самую простую и дешевую одежду и обувь. Например, до определенного возраста из года в год носил сандалии, цена которых в разные годы составляла то ли 4, то ли 5 рублей. Такие сандалии в Одессе назывались в народе «пылесосами», Жеке очень нравилась эта хохма, и он с удовольствием повторял «наденем-ка пылесосы!», зимой же, про туфли он говорил «нацепим копыта». Еще любил клетчатые рубашки навыпуск и самые простые китайские брюки марки «Дружба».

Вероятно, на работу Король одевался более изысканно, но в юности и во время летних отпусков я его в другой одежде не помню.

Совершенно не помню, видел ли я когда-нибудь Жеку пьяным. Обучаясь в Кишиневском институте искусств и живя среди рек, озер и моря молдавского вина, он, наверняка, отдавал дань Бахусу, но будучи рациональным человеком, быстро нашел свою меру и на моих глазах никогда ее не превышал. В зрелые годы я слышал от него странноватые суждения, вроде «с возрастом начинаешь понимать, что самый лучший напиток – хорошая водка», но как-то такие радикальные воззрения не привели ни к чему серьезному.

Водоворот жизни – между дипломом и пенсионерским удостоверением

После получения дипломов о высшем образовании на пути каждого из нас появились некоторые ямы, колдобины и труднопроходимые участки. Король и Профессор были призваны в армию, но там надо было «подсуетиться», чтобы попасть в ансамбль Одесского военного округа. К счастью, им это удалось, вначале Павлику, а через несколько месяцев и Жеке.

Король и Профессор во время службы в Советской Армии.  Одесса, 1971 г. Король и Профессор во время службы в Советской Армии. Одесса, 1971 г.

В 1970 г. с бракосочетания Павлика Литовченко и Наташи Лебедевой начался «брачный» период жизни Кворума, так что уже в 1975 г. весь Кворум был «отбракован» и даже появились первые отпрыски. Король ухитрился и здесь отличиться – бракосочетание его с Ларисой Сигало состоялось 31 декабря 1975 г.

Жека и его невеста Лариса.  Кишинев, весна 1975 г.Жека и его невеста Лариса. Кишинев, весна 1975 г.Свадьба Жеки и Ларисы.   Надпись на обороте фотографии (сделана моей рукой со слов  Паши): «31 декабря 1975 г. Король счастлив. Рядом с ним его  отец – Михаил Соломонович Лабовский». Свадьба Жеки и Ларисы. Надпись на обороте фотографии (сделана моей рукой со слов Паши): «31 декабря 1975 г. Король счастлив. Рядом с ним его отец – Михаил Соломонович Лабовский». Свадьба Жеки и Ларисы.   Надпись на обороте фотографии: «31 декабря 1975 г. Жека надевает своей жене  Ларисе кольцо».Свадьба Жеки и Ларисы. Надпись на обороте фотографии: «31 декабря 1975 г. Жека надевает своей жене Ларисе кольцо».

В 1970-1992 г. встречи Кворума в разных составах происходили на родине в Одессе и в «филиалах» - Москве, Кишиневе, Воронеже. Постепенно встречи стали более редкими – каждый из нас почти всё время уделял семье, детям, работе, а отпуска были значительно короче студенческих каникул. Да и переписка стала скудеть, несмотря на регулярные призывы «Выше знамя служебной переписки!» (цитата из «Библии»). Наступило тяжелое время, когда начали уходить наши родители – у Паши и Жеки ушли отцы, у меня мать, у Ляли и Гены – и отец, и мать. Почему-то я этот период помню гораздо хуже, чем более молодые годы. Но родственное участие и дружескую помощь Паши и Жени в тяжелые дни июня 1979 г., когда умерла моя мама, я запомнил навсегда. Некоторое время назад, я, перебирая разные бумаги, наткнулся на небольшую серую общую тетрадь, где были записаны воспоминания «о жизни», которые я начал писать 19.09.79, т.е. вскоре после смерти мамы, и с перерывами вел до августа 1983 г. Вот что сказано в этих коротких записках: «Потом был жуткий день, весь заполненный какими-то хлопотами, хождениями в больницу, в морг, в ЗАГС, опять домой, опять в больницу, в мастерскую, где делают гробы, в собес, в сберкассу, на телефонный узел, чтобы позвонить в Москву – домой и на работу. Хорошо, хоть мои друзья Павлик и Женя были рядом и помогли мне по мере сил своих. До конца дней своих буду вспоминать их участие». И дальше: «…Женька меня утешал. Хорошо запомнил его круглые мягкие плечи, добрый ласковый голос».

В Москву Жека почти не приезжал, я в Одессу ездил не каждый год, поскольку был очень занят работой, диссертацией, маленькими детьми. Тем не менее встречи были, о чем свидетельствуют обнаруженные в моем архиве фотодокументы от Профессора о сборах в Кишиневе, Москве, Воронеже, Одессе и записи в моих дневниках, которые я начал вести с 1983 г. В 1986 г. я 1-8 мая был в Одессе и Кишиневе. Особенно запомнилось лето 1989 г., когда я опять побывал и в Кишиневе, и в Одессе. В Кишиневе замечательно посидели дома у Ларисы и Жеки, пили отличный молдавский коньяк, говорили о жизни и грядущих переменах – ведь это был самый пик перестройки, выходила масса интересной литературы, велись споры, наблюдался некоторый подъем духа, и никто еще не подозревал, что всё пойдет совсем не так, как мечталось интеллигенции и другим гражданам еще живого СССР. В Одессе собрался весь Кворум – Король, Профессор, Хихан, я, Ляля Иохвидова и Валера Воевудский, но почему-то у меня нет групповой фотографии, зато есть фотография проводов семейства Воевудских, датированная 1990 г.

Поездка Кворума в Загорск (Троице-Сергиев Посад). Слева направо: Жека,  его брат Гаврила (он же Гаррик), Гена, Киса, Валера, Ляля. 8 августа 1972 г.Поездка Кворума в Загорск (Троице-Сергиев Посад). Слева направо: Жека, его брат Гаврила (он же Гаррик), Гена, Киса, Валера, Ляля. 8 августа 1972 г.Мы с Королем беседуем  с Олесей Литовченко.  Одесса, январь 1975 г. Мы с Королем беседуем с Олесей Литовченко. Одесса, январь 1975 г.

Мы с Королем в гостях у  ЛебЛитов (Лебедева +  Литовченко) в их  прославленной  резиденции на улице  Щепкина, 3. Спиной  сидит скрипач  Полонский, справа от  меня Наташа Лебедева, у  окна ее двоюродный дед  Саша. Одесса, август  1976 г. Мы с Королем в гостях у ЛебЛитов (Лебедева + Литовченко) в их прославленной резиденции на улице Щепкина, 3. Спиной сидит скрипач Полонский, справа от меня Наташа Лебедева, у окна ее двоюродный дед Саша. Одесса, август 1976 г. Мы с моей женой Наташей и Королем в гостях у ЛебЛитов. Одесса, август 1976 г.Мы с моей женой Наташей и Королем в гостях у ЛебЛитов. Одесса, август 1976 г.Кворум соображает на троих, а Наташа это снимает. На обороте даты нет, но  судя по всему, человек, сидящий с соской во рту у книжного шкафа рядом с  Профессором, это будущий гобоист Антон Литовченко. Следовательно, это  примерно 1980 г., Одесса, улица Щепкина (ныне Елисаветинская), дом 3, кв. 1. Кворум соображает на троих, а Наташа это снимает. На обороте даты нет, но судя по всему, человек, сидящий с соской во рту у книжного шкафа рядом с Профессором, это будущий гобоист Антон Литовченко. Следовательно, это примерно 1980 г., Одесса, улица Щепкина (ныне Елисаветинская), дом 3, кв. 1.

Заседание Кишиневского филиала Кворума. Слева направо:  Зойка-Зая (Сашку за стол еще не допущають!), Лариса, Жека,  Гена, Паша. Кишинев, 19.04.1981. Заседание Кишиневского филиала Кворума. Слева направо: Зойка-Зая (Сашку за стол еще не допущають!), Лариса, Жека, Гена, Паша. Кишинев, 19.04.1981. Король, Профессор, Хихан (он же Гадт, он же Кабака).  Кишинев, 19.04.1981. Король, Профессор, Хихан (он же Гадт, он же Кабака). Кишинев, 19.04.1981. Король демонстрирует Кворуму наследного принца,  Александра Евгеньевича Лабовского. Кишинев, 19.04.1981.  Король демонстрирует Кворуму наследного принца, Александра Евгеньевича Лабовского. Кишинев, 19.04.1981.

Надпись на обороте фотографии, сделанная Пашиной рукой: «24 июля 1982.  «Измайлово». После ритуального заседания Кворума-82». Слева направо: Валера  Воевудский с маленькой Наной, моя жена Наташа и я, Ляля Иохвидова, Наташа  Лебедева. Москва, 1982. Надпись на обороте фотографии, сделанная Пашиной рукой: «24 июля 1982. «Измайлово». После ритуального заседания Кворума-82». Слева направо: Валера Воевудский с маленькой Наной, моя жена Наташа и я, Ляля Иохвидова, Наташа Лебедева. Москва, 1982. Заседание Воронежского филиала Кворума. День рождения Наночки Воевудской. Стоят слева  направо: Хихан (он же Кабака, он же Гадт), Валера Воевудский, Профессор. Сидят Ляля  Иохвидова и Наночка Воевудская. Воронеж, 21.01.1986 г. Слева направо: Хихан, Валера Воевудский, Профессор. Сидят Ляля Иохвидова и Наночка Воевудская. Воронеж, 21.01.1986 г. Надпись на обороте снимка Пашиной рукой: «Август 1990 г. Провожаем  Воевудских». Слева направо: Валера, Жека, заметно выросшая Нана, Ляля,  Наташа; снимает, видимо, Паша. Одесса, 1990 г. Надпись на обороте снимка Пашиной рукой: «Август 1990 г. Провожаем Воевудских». Слева направо: Валера, Жека, заметно выросшая Нана, Ляля, Наташа; снимает, видимо, Паша. Одесса, 1990 г.

Еще в дневниках натыкаюсь на такие записи: «7-9 ноября был Одессе. … Валера и Ляля 30 июня улетели в Израиль, я их провожал. На днях пришло очередное письмо. У них всё хорошо. Валера получил контракт с фирмой DEC. Женя Лабовский 2 месяца был в Перу на гастролях.» (1992 г.); «Ездил в Одессу, повидался с Павликом и Жекой. Он много гастролирует с оркестром» (1994 г. – надо отметить, что для всех это были очень тяжелые годы, и возможность заработать командировочные в валюте много значила для поддержания нормального состояния семьи); «Был в Одессе вместе с Коровиными. Я жил у Павлика. Встречался с Жекой. Много ходили и говорили обо всем.» (2005 г.; Коровины – это моя дочь Ира, зять Володя, внучки Таня и Ксюша). До этого, в 2000 г. я приезжал в июле в Одессу, и мы с Королем, Профессором и Лебедевой встречались, две фотографии наблюдаются, но записи в дневниках не осталось.

Три богатыря на пляже «Лермонтовский». Одесса, июль 2000 г. Три богатыря на пляже «Лермонтовский». Одесса, июль 2000 г. В банкетном зале резиденции Леблитов на Елисаветинской, 3. Жарко! Одесса,  июль 2000 г. В банкетном зале резиденции Леблитов на Елисаветинской, 3. Жарко! Одесса, июль 2000 г.

В 2004 г. я тоже был в Одессе, но с дочкой Олей и внуком Вовой. Мы снимали комнату на Уютной, дом 1, у Нины Ивановны, знакомой Наташи Лебедевой (в следующем году у той же Нины Ивановны сняли комнату Коровины; место замечательное: 3 минуты – и ты у спуска к пляжу, который когда-то назывался «Локомотив»). В дневнике записи о встречах Кворума во главе с Королем нет, но опять-таки есть фотографии.

Похоже, что этот и следующий снимок сделаны в Аркадии. Снявшая нас Наташа  Лебедева любит там купаться ближе к вечеру. Одесса, 2004 г. Похоже, что этот и следующий снимок сделаны в Аркадии. Снявшая нас Наташа Лебедева любит там купаться ближе к вечеру. Одесса, 2004 г. Мы с Леблитами, съемка Короля. Похоже на пляж Аркадии. Одесса, 2004 г. Мы с Леблитами, съемка Короля. Похоже на пляж Аркадии. Одесса, 2004 г. Классический снимок втроем на кухне у ЛебЛитов (правда, уже давно у них  действует сухой закон, но нам и без вина весело). Одесса, 2004. Классический снимок втроем на кухне у ЛебЛитов (правда, уже давно у них действует сухой закон, но нам и без вина весело). Одесса, 2004.

Наконец, в 2006 г. (год, когда члены Кворума достигли пенсионного возраста) я приехал в Одессу с внуками Вовой и Тимой, а роль Оли играла Полина Ермошкина (сестра Алексея, Олиного мужа). Жили мы в гостинице «Юность», рядом с Ботаническим садом и санаторием «Россия». К сожалению, с Королем пересечься в этом году не удалось, они с Ларисой отдыхали то ли в Одессе, то ли на Каролино-Бугазе в Сергеевке, но в другое время.

В те годы, когда удавалось в Одессе встретиться с Жекой, мы много гуляли вместе, говорили о быстротекущей жизни, вспоминали старые времена, Жека очень интересно рассказывал об истории семьи, особенно о бабушке. Я его расспрашивал о музыкальной жизни в оркестре, где он был концертмейстером, о гастролях, он увлекался и незаметно переходил на любимые темы музыковедения, особенностей исполнения, музыкальной педагогики. Король не раз подчеркивал, что не желает постоянно давать уроки, но видно было, что педагогическая работа его увлекает и доставляет удовольствие. Думаю, что в силу своей необыкновенной скромности и, скажем так, «непубличности», он задавил в себе крупного педагога. Хороши были наши традиционные прогулки с разговорами – по одесским улицам или вдоль высокого берега моря (от Аркадии до Отрады или от Отрады до Ланжерона и дальше). Говорили и о литературе, и о политике, и о национальном вопросе, которым мы оба в силу своего «неарийского» происхождения всегда очень интересовались, много читали и готовы были со знанием дела обсуждать. Помню и визиты в квартиру на Дерибасовской 31, напротив Городского сада, причем, в те годы, когда нам с Королем не удавалось пересечься во время моих коротких наездов в Одессу, мы навещали Иду Исаковну и тетю Розу вместе с Профессором и Наташей Лебедевой (см. фото в самом начале). Рядом с воротами, ведущими во двор, где находилась эта квартира необычной планировки (там был круговой коридор), в подвале была (да и сейчас существует) пивная «Гамбринус», славная тем, что кроме пива, креветок и воблы, там наличествовал антураж, отдаленно напоминавший тот, что описан в рассказе Александра Куприна. Один раз мы зашли туда втроем. Когда местный лабух заиграл на электрической скрипке, Король, который бывал там и прежде, захохотал, долго качал головой и со смехом говорил: «Это ужасно!» (кстати, это было одним из его любимых выражений, когда он видел или слышал что-то очень некрасивое или уродливое).

Последние встречи

После 2005 г. мы долго не могли с Королем пересечься в Одессе. В дневниках у меня есть краткие записи об обмене письмами по случаю дней рождения (его или моего), о том, что Сашка женился (2008 г.). Наконец, запись о нашей последней встрече: «13.06.2012 я прилетел в Одессу. В 23 ч Олеся (дочь Павлика) на машине с Наташей и Павликом меня встретили и отвезли на Уютную, 1. Там я поселился на 10 дней у Нины Ивановны. Море рядышком, квартира прохладная, удобная. На 3 дня приезжал Король (Женя Лабовский). Мы с ним ездили вместе на Таировское кладбище - у него там отец похоронен. На следующий день он сам ездил на Еврейское кладбище - у него там тетя Роза, бабушка и дедушка. Мы пообщались, ездили к Павлику на торжественный обед, но без вина. Один раз вечером ходили на пляж - днем ему нельзя. У него была меланома и он на учете в онкоцентре Кишинева. И с кровью непорядок. Но держится молодцом, да и выглядит неплохо.». Тогда я плохо представлял себе, что такое меланома. Женя об этом не распространялся, и я совершенно не представлял себе, под какой страшной угрозой находится жизнь его. Он переночевал одну ночь в комнате, которую я снимал у Нины Ивановны, мы опять много времени в эти 3 дня провели вместе. Вместе побывали на Таировском кладбище, вместе постояли у могилы моей матери (в июне того года исполнилось 100 лет со дня ее рождения), вместе постояли у могилы его отца. Опять говорили о многом, вспоминали прежние годы, стараясь не говорить о том, что лучшие наши годы позади.

Но были и оптимистические нотки: Жека сообщил, что они с Ларисой ожидают в конце года пополнение семейства у Сашки (то бишь Александра Евгеньевича!) и надеются поехать в Мичиган, чтобы познакомиться с новым продолжателем рода Лабовских. Сие сбылось. В моей электронной почте сохранилось письмо, датированное 01.11.2012: «Мэтт (он же Матвей, он же Мотл) Александрович Лабовский родился 30.10.2012 в Мичигане. Баба и дед стоят на ушах и, по возможности, наблюдают. Третье поколение Кворума ширится. Мы.». Ниже помещены фотографии Кворума 2012 г.

Мы с Наташей Лебедевой и Королем на конечной остановке троллейбуса № 1 (пл. Льва  Толстого). Одесса, 16.06.2012. Мы с Наташей Лебедевой и Королем на конечной остановке троллейбуса № 1 (пл. Льва Толстого). Одесса, 16.06.2012. Это, конечно, не домбайский экстаз (коему летом 2012 г. минуло 45 лет), но тоже неплохо.  В  резиденции Леблитов на Елисаветинской, 3. Одесса, 17.06.2012 г. Это, конечно, не домбайский экстаз (коему летом 2012 г. минуло 45 лет), но тоже неплохо. В резиденции Леблитов на Елисаветинской, 3. Одесса, 17.06.2012 г. Провожаем Короля в Кишинев. Одесса, 18.06.2012. Провожаем Короля в Кишинев. Одесса, 18.06.2012.

После июня 2012 г. мы с Королем виделись только по скайпу (с Профессором и Наташей мы встречались еще в 2013 г., когда я вместе с дочкой Ирой и пятью внуками жил 10 дней на 12-й станции Большого Фонтана). Я просил Женю сообщить мне, когда будет решен вопрос об их с Ларисой переезде в США на постоянное местожительство (поближе к Зое, Саше и внукам) – тогда я бы приехал повидаться и проводить их с Ларисой за океан. Но жизнь, увы, повернула всё иначе…

Примечание 1. О наших прозвищах (кличках)

Как я уже говорил, когда мы с Женей подружились, я стал его звать Жека. Прозвище «Король» появилось во времена учебы в Одесском музыкальном училище с легкой руки Павлика Литовченко, которого в свою очередь Женя окрестил «Профессором».

Когда мы с Жекой и Геной прочли книгу А.К. Виноградова «Осуждение Паганини», Жеке особенно полюбился там смешной эпизод, когда Паганини в отместку какому-то обидчику сыграл на скрипке нечто, что звучало, как «хи-и-хан», что на итальянском (или генуэзском?) арго якобы означало «осёл». И вот время от времени, когда мы с Геной делали ошибки в игре в «балду» или еще в чем-нибудь, Жека стал издавать звуки «хи-и-хан» и заразительно смеяться. Мы тоже втянулись в забаву и стали друг друга называть «хиханами». Тут на уроках географии подвернулась тема о животных Средней Азии, где обнаружился довольно редкий обитатель тамошних пространств – кулан (вид из семейства лошадиных, сильно напоминающий осла, но в отличие от африканского осла не поддающийся приручению). Гена тут же ввел это слово в оборот компании. Был еще Эзель, но это просто был осёл по-немецки. Постепенно всё-таки за Геной закрепился Хихан, а за мной – Кулан, тем более, что отдаленно напоминал мое уменьшительное имя. И у Гены, и у меня были еще клички. Гена в каких-то бытовых вопросах бывал очень наивен и простодушен, иногда попадал впросак, и его отец Иосиф Семенович, смеясь, выносил приговор «Кабак!», что в одесской среде означало «простак, лопух». Позже, откуда-то из газет всплыло, что правители Буганды (Уганды) величают себя титулом «Кабака», поэтому мы часто стали пользоваться кличкой Кабака – это было не так обидно, как «Кабак» и несло существенно юмористический оттенок: вроде и король (как Жека), но африканского образца, т.е. простоватый. Но Гена был отнюдь не прост. Когда мы стали гораздо старше и наше общение стало носить более интеллектуальный характер, во многих «тихих» замечаниях Гены сквозило очень тонкое ехидство, двойной смысл таких замечаний доходил лишь через некоторое время и вызывал восхищенные вопли вроде «Ну ты, Гад, сказа-ал!». Тогда и стали его называть «Гад» или «Гад Гена», но ничего плохого мы в это не вкладывали, скорее восхищение его тонким чувством юмора. Когда мы начали переписываться, он сам иногда в шутку стал подписывать письма сконструированным им как бы немецким именем «Гадт», произнести это было невозможно, так что мы продолжали его звать либо Хихан, либо Гад, либо Гад Гена, либо Кабака.

Моей второй и более употребительной, чем Кулан, кличкой стала «Киса». Авторство принадлежит маме Гены – Анне Абрамовне. Когда я стал появляться у Гены дома, и его родители, присмотревшись, «признали» наше право на дружбу и частое совместное времяпровождение, Анна Абрамовна во время какого-то из моих «визитов» уяснила, что Коля - это не уменьшительное от Николай, которое у явно еврейского мальчика вряд ли могло быть указано в метрике. Когда они с Иосифом Семеновичем узнали, что меня при рождении нарекли довольно редким именем Кисель (ударение на первом слоге), то Анна Абрамовна с энтузиазмом воскликнула: «Это же замечательно! Тебя же можно уменьшительно звать Кисой! Давай мы будем тебя называть Кисой? Как Воробьянинова из «Двенадцати стульев». Довольно быстро кличка прижилась, и с тех пор меня зовут Кисой все мои друзья, многие однокашники, и часто даже жена.

Любопытно, что кличка Гад и Гадт стала очень ходовой в Кворуме, т.е. ее стали прилеплять и ко мне, и даже к Королю. Популярной также осталась и кличка Хихан (ласкательно Хихашек). Многие письма Короля ко мне начинаются обращением «Здоров, Гад!», а Гена писал

«Привет, Гадт!» или даже «Привет, Гаадт!». Я, видимо отвечал им тем же. Последние годы мы с Геной обращаемся друг к другу в письмах «Хихашек». Только Паша да Наташа всегда писали мне «Киса» или даже «Кисуля».

Приложение 1. Письмо мне от Короля (27.05.1966). В начале 2-й страницы 5 фраз о возможном походе в Крым в августе.

Приложение 2. Письмо мне от Короля (12.07. 1975). В первом абзаце написано (6-я строка и далее) «предлагаю всем членам Quorum’a, кои сочтут сие возможным, посетить мероприятие

под титлом «последняя свадьба Quorum’a»», имеющее быть в г. Кишинёве 6.08, с. г., начиная с 9- 15 (время московское), либо в ближайшие последующие дни в г. Одессе.». Я обращаю внимание на это письмо, т.к. на фотографиях, посвященных мероприятию, указана истинная дата - 31.12.1975 г. (видимо, первоначальная задумка по техническим причинам была реализована на несколько месяцев позже)

Выдержки из воспоминаний Натальи Юрьевны Лебедевой и открыток, написанных Евгением Михайловичем Лабовским в адрес Павла Ивановича Литовченко и Н.Ю. Лебедевой (1961-1975 гг.)

(Обработка Николая Дорфмана)

С нашим другом Женей мы познакомились в Одесском музыкальном училище в возрасте 15 лет. Я сидела с ним на занятиях в музучилище за одним столом и немилосердно «катала» у Жени математику. Павлик, его друг (мой будущий муж) на всех переменах импровизировал на фортепьяно. Все вместе мы посещали концерты в филармонии, брали клавиры опер на ночь (это называлось «взять бесплатную ложу в оперный театр»), и так прослушали все оперы, которые наш Одесский оперный театр ставил. На свою стипендию (в разное время от 12 до 20 рублей)) мы покупали книги, ноты, пластинки. У Жени был проигрыватель. Павлик часто ходил к ним домой на Пушкинскую, и его поражало обилие книг в доме.

Женя был единственным ребенком в семье, и три женщины – мудрая еврейская мама Ида Исааковна, чудесная и очень музыкальная тетя Роза (родная сестра Иды Исааковны, инвалид, она постоянно вручную рисовала для артели инвалидов «батики» и при этом что-то напевала), а также бабушка – души не чаяли в Жене, так что он рос в любви, заботе и понимании.

Когда Женя поступил в музучилище, он уже хорошо владел своим инструментом, скрипкой, и ему повезло: специальностью он занимался у чудесного педагога и человека – Марка Зингера. Полный энергии, юмора, желания отдать знания своим студентам, этот педагог заряжал Женю своей бодростью, побуждая его много заниматься и добиваться еще большего мастерства. Зингер подготовил Женю к поступлению в консерваторию г. Кишинева (Примечание – это учебное заведение в те годы назвалось Кишиневский институт искусств им. Г. Музическу, но действительно было создано в 1961 г. на базе Кишиневской консерватории, основанной в 1940 г.

Когда мы Кворумом (Кворум - наша дружеская компания; об истории названия лучше напишут Киса или Гена) гуляли по Одессе, разговоры были всё больше о музыке (ну, и о жизни тоже). Женя был юноша разносторонних дарований и знаний, и учился очень хорошо. Он также замечательно играл в шахматы и на турнирах в музыкальном училище всегда побеждал.

Мы все любили путешествовать. Были походы в Крым (я, Павлик и Женя), по Военно- Сухумской дороге (Павлик, Женя, Киса и Яша Полищук), в Карелию (Павлик, Женя, Киса, Гена). С появлением жен походы прекратились, но все жены хотя бы раз участвовали в дружеских вечеринках Кворума. Я была первой, потом присоединилась Женина жена Лариса, затем Наташа, жена Кисы, потом Вера, жена Гены, и Ляля, его сестра, вместе со своим мужем Валерием. Иногда в Одессе удавалось провести замечательные сборы, когда удавалось собрать почти всех за парой бутылок вина (все пили очень мало) и шашлыками в непритязательной «Карусельке» - шашлычной под открытым небом на 10-й станции Большого Фонтана.

Когда у всех появились дети, собираться стало намного труднее, но наши одесско- кишиневские связи сохранялись еще долго. При встречах стали образовываться пары: Женя и Павлик, я и Лариса, Зойка-зайка и Олеся, Антон и Саша. Жизнь была нелегка и приходилось крутиться, но время от времени наступала пора, когда мы с Павликом говорили друг другу: «Надо ехать в Кишинев, хочется пообщаться». Как это происходило? Вставали в 5 часов утра, дети (Олеся – 7-9 лет, Антон – 3-5 лет) – под рюкзак и пешком на вокзал, чтобы успеть на первую электричку (точнее «дизель»). Досыпали на скамейках в вагоне – и к Лабовским! Женя – на репетиции в оркестре, Лариса уже накрыла стол – изобилие! Завтракаем, общаемся, приходит Женя – идем гулять «по долинам и по взгорьям». Собираем грибы, ягоды, цветы и говорим, говорим, говорим… Вечером смотрели привезенные из Одессы слайды и фотографии, и вновь общались, общались, вспоминая однокурсников, одноклассников и просто знакомых и нам, и Жене парней и девчат. В воскресенье ехали «в город» (Женя с Ларисой жили как бы на окраине Кишинева), гуляли с детьми по паркам, детским площадкам, при этом было интересно наблюдать за тем с каким обожанием и нежностью Женя относился к своему сыну Саше. Женя всегда старался уделять его воспитанию много внимания, особенно в части интеллектуального развития, и Саша вырос прекрасным, умным юношей. Вечером в воскресенье нас «сажали» в электричку, и поскольку уезжали этим поездом многие, то это было сложно, поэтому Женя обычно чуть ли не дрался за места для нас, и ему удавалось всегда нас усадить. Такая забота с его стороны была очень трогательной, и мы были ему необычайно благодарны.

Много раз мы были в Кишиневе и без детей – Женя «устраивал» нам билеты на концерты чУдных исполнителей. Благодаря ему нам удалось послушать Святослава Рихтера, который сказал, что ноги его не будет в Одессе никогда – за то, что «наши» расстреляли его отца, великолепного музыканта, органиста в кирхе (Справка из Википедии: Теофил Рихтер в 1932-1936 гг. посещал немецкое консульство, где давал уроки музыки сыну консула; на этом основании и на основании донесений агента НКВД его арестовали по ст. 54-1а УК УССР (измена Родине). Был приговорен к расстрелу с конфискацией имущества, расстрелян 06.10. 1941 г., реабилитирован в феврале 1962 г.). Чтобы попасть на концерт Святослава Рихтера нам приходилось ночью трястись на заднем сидении автобуса, но это стоило того – нас ждал Кишинев, встреча с друзьями и концерт!

Женя старался часто приезжать в Одессу, чтобы повидаться с мамой и тетей Розой. Тогда мы, чтобы не отрывать его от родных, шли к ним в гости и сидели все вместе, слушали как Женя делился своими новостями. Так было и до женитьбы, и после – когда Женя приезжал уже с Ларисой. И мы шли гулять по вечерней Одессе, и опять обо всём говорили да говорили.

А какое было счастье, когда приезжали в одно время и Женя, и наш друг Киса, и мы вчетвером ходили купаться в Аркадию! Манило ласковое море на закате, о чем свидетельствуют разосланные всем фото, напоминающие о незабываемых летних одесских днях. И опять мы говорили и никак не могли наговориться!

Потом тетя Роза умерла, Ида Исаковна переехала в Кишинев, и Женя стал редко бывать в Одессе. Но нам ни писем, ни открыток не хватало, и мы снова и снова ехали в Кишинев только, чтобы увидеться, только чтобы еще поговорить, обменяться мнениями и впечатлениями об увиденном и пережитом.

Потом, с разделением на разные страны и появлением странной области Приднестровья, из-за которого приходилось пересекать две границы, визиты в Кишинев прекратились. Изредка, раз в год или раз в два года Женя приезжал из Кишинева в Одессу на могилу отца, Киса приезжал из Москвы на могилу своей матери, и тогда удавалось нам всем увидеться…

Строки из открыток с комментариями и необходимыми пояснениями (от Кисы)

По адресу на открытке видно, что в 1970 г. Павлик еще жил в отчем доме на Слободке, где находилась, да и сейчас находится ул.Островского (вряд ли имени великого русского драматурга Александра Островского, скорее советского писателя Николая Островского).

«Привет, профессор» - у членов Кворума были разные прозвища. У Жени – «Король», у Павлика «Профессор», у Гены – целых три прозвища - «Гад» («Гадт»), «Хихан», у меня – «Киса», реже «Кулан».

«Конц. жизнь несколько оживилась» - ничего себе! В течение трех недель (с 7 по 25 марта) какие имена- Ростропович, Безродный, Керер, Темирканов!

«Я получил письмо от Гада (ага!)» - т.е. от Гены (см. выше).

Женя был настоящий одессит, но не мог жить в Одессе, поскольку не имел возможности получить там достойную его музыкальной квалификации работу и зарплату, да и шансов на вступление в жилищный кооператив у него в Одессе не было; таким образом, он подсознательно воспринимал жизнь в Кишиневе как некую ссылку.

«Я окончательно уяснил…» - это характерная для Жени категоричная манифестация его музыкальных пристрастий.

«Каков был Коган?» - вопрос профессионала-скрипача. Думаю, что ни Павлик, ни Наташа не смогли бы сделать серьезный разбор игры великого Леонида Когана; Женя смог бы.

«Еу» – молдавское (румынское) слово, означающее «я». Женя любил в качестве «приправы» вставлять в свою устную и письменную речь молдавские слова и шутки русскоязычных жителей Молдовы, имевших хождение в кругу музыкантов. Например, «сострикат поломался» («сострикат» – по-молдавски как раз означает «поломался»).

«Сдал я 7-го спецуху. … Хочу на пляж. ….Когда гос по спецухе?» - речь идет о выпускных экзаменах у Жени и сильном его желании окунуться после тяжких трудов в волны Черного моря, а также задан вопрос о выпускных экзаменах у Павлика .

«Я написал в Москву» - написал он письмо мне, поскольку и у меня в это время был «выпускной» период защиты дипломного проекта.

Здесь каждая фраза наводит на воспоминания.

«Осталось посетить сегодня выпускной вечер, и всё» - обратите внимание на дату – 17.05.1970. Так получилось, что я, Женя и Павлик заканчивали ВУЗы одновременно, в 1970 г. Женя и Павлик учились в консерваториях 5 лет, но поступили в них в 1965 г. Я учился на Физтехе 6 лет, но поступил в 1964 г. Гена же учился с Валерой Воевудским в одной группе математико-механического факультета Воронежского университета и закончили они его в 1971 г. (история о том, почему Гена «запоздал» по сравнению с нами – любопытная, но долгая)

«Я получил достоверные сведения о том, что ансамбль округа хочет получить нас уже сейчас, в мае» - эта фраза, а также предыдущая и последующие касаются предстоящего сомнительного удовольствия - службы Павлика и Жени в Советской Армии. Впрочем, времена тогда были относительно «вегетарианские», и служба в армии (по-старому – в музыкантской команде, по-новому – в ансамбле Одесского военного округа) обернулась для них лишь потерей года нормальной жизни, да кучей юмористических наблюдений и баек, которые Король с присущим ему юмором блестяще рассказывал, веселя других членов Кворума.

«Киса защитился 13-го. Как – не знаю» - я защитил дипломный проект отлично и получил рекомендацию в аспирантуру МФТИ.

«Остался только ты. Ни пуха. Уже пошёл.» - к моменту отправления открытки 17.05.1970 Павлик еще не «отыграл» выпускной концерт (не знаю, как это мероприятие у консерваторских называется). Женя ему пожелал «ни пуха, ни пера», сам же в шутку мысленно принял ответ «К черту!» и написал «Уже пошёл».

По адресу на открытке видно, что Павлик с Наташей уже переселились с ул. Островского 17б (отчего дома Литовченко на Слободке) на Щепкина 3, где они с Наташей живут и по сей день.

Эта открытка почти целиком посвящена музыкальным и литературным интересам Жени.

«Большой прифет» – это выражение стало крылатым среди членов Кворума, поскольку является цитатой из речи некоего государственного деятеля (чуть ли не Брежнева!) во время визита в Молдавскую ССР, когда оный деятель громогласно произнес: «Большой прифет молдавскому народу!»

«Некоего Владимира Виардо» - в то время не было ни Интернета, ни Википедии; сейчас легко прочесть, что: «Виардо Владимир Владиленович (1949) - музыкант (пианист). В 1971 году, будучи студентом третьего курса консерватории Владимир Виардо одержал блестящую победу на конкурсе имени Маргариты Лонг и Жака Тибо в Париже, где стал не только лауреатом, но и обладателем специального приза Монакского принца Ренье. Через два года он завоевал сразу три премии на Международном конкурсе имени Вана Клиберна в США: первую и две специальных.

Эта победа принесла музыканту поток приглашений в лучшие концертные залы мира. Его первое турне по Северной Америке было триумфальным. В 1976 году в Бельгии Виардо был удостоен премии Фонда Алекса де Вриза как лучший пианист года. Однако международная концертная деятельность пианиста прервалась, и в течение почти 10 лет Виардо был в списке "невыездных". Он получил возможность вновь выступать за рубежом лишь в 1987 году. С 1988 года Владимир Виардо постоянно жил в США - в Далласе и Нью-Йорке, активно концертировал и одновременно преподавал в Техасском университете и Далласской Международной музыкальной академии.

В 1997 году Виардо вернулся в Москву и возобновил свою преподавательскую деятельность в Московской консерватории. Заслуженный артист России.» Так что, как видим Женя вполне точно оценил силу этого пианиста.

«Сэркин и 2 Буша. Это еще один из великих ансамблей» - из Википедии: «Ру́дольф Сёркин, Рудо́льф Се́ркин (англ. Rudolf Serkin; 28 марта 1903, Эгер, Австро-Венгрия (ныне Хеб, Чехия) — 8 мая 1991, Гилфорд, штат Вермонт) — американский пианист. Его игру отличает цельность и верность классической традиции. Адольф Георг Вильгельм Буш (нем. Adolf Georg Wilhelm Busch; 8 августа 1891, Зиген — 9 июня 1952, Гилфорд, штат Вермонт) — немецкий скрипач. Сын музыкального мастера Вильгельма Буша, брат дирижёра Фрица Буша и виолончелиста Германа Буша.»

«Какое было прекрасное время, какие были живые журналы» - речь идет о 1964-1965, это был конец «оттепели».

Почти весь текст связан с музыкой. Вначале иллюстрация к воспоминаниям Наташи о том, как Женя доставал для них с Павликом билеты на концерт Рихтера. Ниже о музыке Бартока и о занятости Жени исполнительской деятельностью: «Вообще почти весь в музыке». И опять о замечательном ансамбле Сёркина и братьев Буш.

«Большой P.S.» - большой привет (P.) семье (S.).

«Это будет на пользу и Леське, и Зойке» - это означает, что общение уже стало носить семейный характер.

«Решение некоторых вопросов снабжения алкоголем» - уже в то время в стране победившего социализма начались серьезные проблемы со снабжением страждущих строителей социализма алкоголем, особенно качественным, который исключительно предпочитали члены Кворума. В винодельческой Молдавии этот вопрос решался легче, чем в Одессе, что и собирался сделать Король.

«Полное спокойствие человеку может дать только страховой полис» – цитата из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой теленок», который члены Кворума часто цитировали и в юности именовали «Библией».

Евгений Иосифович Иохвидов

Член Кворума, математик, канд. физ.-мат. наук. Воронеж, Россия. 19 августа 2016 г.

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ЖЕНЕ ЛАБОВСКОМ

Наша дружба началась в 6-м классе школы № 92 г. Одессы. Я пришел в этот класс после того, как мой бывший пятый перевели в другую школу, а Женя здесь учился с самого начала.

Обычно мы сидели за одной партой, предпоследней в 1-м ряду, дальнем от окон. Женя прекрасно успевал по всем предметам, всё давалось ему очень легко. Уже тогда ярко проявлялись его выдающиеся способности, которые имели несомненный универсальный характер. В то время, а это был конец 50-х годов, круглых отличников уважали, а презрительно-иронического термина «ботаник» еще не существовало. Так вот, одному Жене позволялось, в знак особого уважения, оставаться в спортивном зале после урока физкультуры, чтобы побросать мяч по кольцу вместе с двумя-тремя нашими одноклассниками, «профессионально» занимавшимися баскетболом.

Помню, как иногда, во время какого-нибудь скучного урока, он открывал учебник или задачник по алгебре и начинал решать задачи повышенной трудности, помещенные в конце книги. Решал он их в уме, на решение уходило не более 5 минут, и ответ тут же записывался рядом с условием задачи. Это, конечно, не могло не восхищать.

Пожалуй, единственным, что омрачало нашу веселую школьную жизнь, были уроки Марии Натановны Хуторянер, которая вела у нас в средних классах последовательно ботанику, зоологию, а также анатомию и физиологию человека. Она в совершенстве знала свой предмет, однако была человеком очень строгим, принципиальным, не ведающим пощады и милосердия, как верховный бог Иегова. Сейчас мне кажется, что на ее лице никогда не появлялась улыбка. Система опроса на уроках заключалась в том, что отличники вызывались к доске в последнюю очередь.

Именно это держало нас с Женей в постоянном напряжении почти всю четверть. Помню, как на перемене перед уроком М.Н., когда мы лихорадочно пытались впитать в себя все нужные факты, он захлопывал учебник и произносил традиционную фразу «Перед смертью не надышишься».

Часто после окончания уроков я провожал Женю домой, причем по пути мы всегда заходили в крошечный магазинчик «Соки-воды» на углу улиц Чичерина и Карла Маркса и выпивали по стаканчику томатного сока. Потом шли к его дому на Пушкинской, где он жил с родителями, тётей Розой и бабушкой. Квартира располагалась на первом этаже, пол был на уровне тротуара, что позволяло с удобством беседовать через открытое окно. Дома у Жени мы обычно играли в настольный теннис, или смотрели телевизор, или же слушали пластинки с записями классической музыки. К нам присоединялся наш общий школьный товарищ, Коля, друживший с Женей еще с 1-го класса.

Однажды Женя сформулировал, на чем основана наша дружба: первое – это музыка, второе – разговоры на уроках. Было еще что-то третье, но сейчас я не могу вспомнить. Конечно, главным была классическая музыка. Мы трое не просто ее любили, но, без преувеличения, были ее фанатиками. Это увлечение не было случайным: Женя к тому времени уже окончил обучение в музыкальной школе по классу скрипки, Коля тоже какое-то время учился играть на этом инструменте, я со 2-го класса пытался овладеть искусством игры на фортепиано, а кроме того, был потомственным любителем классической музыки, причем даже в третьем поколении.

После окончания 8-го класса наши пути формально разошлись: мы с Колей устроились на работу и продолжили учебу в вечерней школе, а Женя поступил в Одесское музыкальное училище. Однако наша дружба от этого ничуть не пострадала. Наш тройственный союз укрепился еще больше, когда к нему присоединился Павлик, Женин сокурсник, пианист, игравший с ним камерные сочинения для скрипки и фортепиано. Таким образом, приблизительно в 1961-1962 годах, возникло в высшей степени прочное объединение, называвшее себя Кворумом (название, кажется, предложил Женя).

И снова на знамёнах нашего Кворума были начертаны слова «Классическая музыка». Мы поглощали ее в огромных дозах и в самых разных видах. Тут были и концерты в филармонии, и прослушивание пластинок, и беседы с голосовым воспроизведением главных и побочных тем музыкальных произведений. Особенно памятен сольный концерт Святослава Рихтера в Кишинёве в марте 1966 г., на который мы с Павликом специально ездили из Одессы, и пропуск на который для нас устроил Женя, учившийся в то время в Кишинёвском институте искусств.

Когда пришла пора нашей «мятежной юности», мы втроем, а затем и вчетвером, стали совершать большие прогулки по вечерней Одессе. Эти прогулки почти всегда совмещались с распитием бутылки лёгкого вина (болгарского, румынского, венгерского, грузинского или местного). При этом всегда соблюдалось чувство меры, ни у кого не было желания напиться, а напитки крепче 22 градусов никогда не употреблялись. Более того, сама мысль о возможности приёма внутрь бесцветной жидкости с мерзким запахом и отвратительным вкусом никому из нас не приходила в голову.

Вот уже почти полвека я живу в Воронеже, и поездки в родной город становятся всё более редкими. Последняя из них состоялась в 1989 г., когда я провел отпуск со своей семьей в Одессе. Это было прекрасное время, возможно, «лучшее из времен»: конец июля и первая половина августа, солнце, море, пляжи, красота старинных одесских зданий, встречи Кворума в полном составе.

Нас с Женей объединяла еще и отчетливо выраженная неприязнь к эпистолярному жанру, уже тогда мы писали друг другу всё реже и реже. Хорошо помню последний наш день в Одессе, минуты прощания в аэропорту и неподдельный восторг Жени, вызванный моей фразой «Пиши ещё чаще!», обращенный к нему.

Как оказалось, это была последняя встреча с моим другом Женей Лабовским, и я хочу заключить свои короткие воспоминания о нём удивительно точными словами поэта Жуковского:

О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской «Их нет»,
Но с благодарностию «Были».

Татьяна Степанова

Артистка оркестра. Кишинев, Молдова. Август 2016 г.

Памяти Евгения Лабовского

Время неумолимо. Один за другим наш оркестр покидают корифеи, классики. Одним из таких был Евгений Михайлович Лабовский. Он относился к поколению музыкантов, кто застал расцвет классической музыки во всем мире, ее "золотые годы", когда к нам приезжали выдающиеся дирижеры и солисты со всех континентов. Мы, пришедшие в оркестр значительно позже, всегда с интересом слушали рассказы ЕМ о сотрудничестве с тем или иным артистом. Не упускались и любопытные детали – был случай, когда концертмейстер оркестра сыграл фразу вместо забывшей текст скрипачки-солистки, а духовик в точности повторил мелодию за пианистом-солистом, взявшим ошибочную ноту. Не зря ЕМ вспоминал такие случаи. Это несло своего рода воспитательную работу: оркестр – единый организм, каждый голос имеет значение, и только во взаимодействии создается произведение искусства. Будучи высочайшим профессионалом, ЕМ никогда не противопоставлял себя менее опытным коллегам, наоборот, он всегда стремился поделиться своими знаниями. Ни в каком вопросе он не оставался в стороне, касалось это творческой деятельности оркестра или организационных проблем. Человек поистине энциклопедических знаний, он был очень скромным, простым в общении, со всеми коллегами держался доброжелательно и на равных. При этом ЕМ обладал превосходным чувством юмора, причем юмор его всегда был позитивным. Бывало, в процессе репетиции создавалась напряженная ситуация, некоторые выражали недовольство, а ЕМ скажет одну фразу – и всё, обстановка разрядилась, все друг другу улыбаются, и работа заладилась. ЕМ был настоящим лидером оркестра. Музыканты из группы вторых скрипок, которыми он долгие годы руководил, не раз подчеркивали, что они за ЕМ как за каменной стеной. Случалось оркестру работать и с малоопытными, начинающими дирижерами. И если, не дай бог, на концерте дирижер мог допустить ошибку, ЕМ всегда выручал, ловко подхватив мелодическую линию, становясь "спасательным кругом" для таких дирижеров. Часто на репетициях он давал молодым дирижерам много полезных советов, послушав которые, дирижеры совершенствовали свое мастерство. Это в полной мере относилось и к молодым солистам-скрипачам, пианистам, певцам… Удивительно, насколько эти советы были точны и результативны.

В последние годы в оркестре появилось довольно много учеников ЕМ, для каждого из которых он всегда находил время индивидуально позаниматься оркестровыми партиями, предложить варианты штрихов и аппликатуры.

Поражает масштаб дарования этого человека. Его исключительная преданность отечественной культуре. Его стремление передать свои опыт и знания молодому поколению.

Вообще, он жил стремительно. Как будто боялся чего-то не успеть. После работы в оркестре он быстрым шагом, почти бегом спешил в лицей или колледж. Он мог специально выучить скрипичный концерт, никогда не игранный им ранее, чтобы исполнить вместе со студентом- пианистом на экзамене. ЕМ очень любил камерное музицирование, подчеркивая, что получает огромное удовольствие от слияния звуков и тембров. Его всегда интересовала и новая музыка, причем ЕМ никогда не высказывал неприязнь даже к тем "произведениям", которые с трудом можно было назвать музыкой. Помню, на репетиции мы читали новое иностранное сочинение, написанное для фестиваля современной музыки. Беглого взгляда в ноты для ЕМ было достаточно, чтобы уже с первой репетиции уверенно вести и развивать тематический материал, намечая кульминации и спады, выявляя гармоническое движение.

ЕМ побывал во многих гастрольных поездках оркестра. Для всех нас поездки были ценнейшим опытом знакомства с другими странами, их богатейшей культурой. Каждая поездка была открытием нового, того, о чем прежде читал, а теперь мог увидеть воочию. ЕМ находил среди оркестрантов единомышленников, с которыми посещал музеи, достопримечательности или просто мог прогуляться по старому городу. ЕМ умел интересно отдыхать. Мне навсегда запомнятся его экскурсии по Риму, Милану, Барселоне, Лиме, его дальние заплывы с группой скрипачей и альтистов в Средиземном море на Корсике. Его жизнь была яркой и наполненной, он не умел скучать и мог своими идеями воодушевлять ближних.

До сих пор кажется, что ЕМ отлучился ненадолго и вот-вот вернется в оркестр… И мы, его последователи, будем помнить ЕМ и передавать эту память нашим потомкам, ибо лучшая память о человеке – его достижения, творческие удачи – все то, чем он обогащает последующие поколения.

Полина Хаит

Музыкант. Кишинёв, Молдова. Сентябрь 2016 г.

Борис Дубоссарский

Профессор кафедры струнных инструментов, заслуженный деятель искусств Республики Молдова, композитор. Кишинёв, Республика Молдова. Август 2016 года.

Памяти Евгения Лабовского

Мы были друзьями и коллегами. Будучи ровесниками, поступали в один год в Кишиневский государственный институт искусств им. Гавриила Музическу в далеком 1965-м году. В те годы это учебное заведение славилось по праву талантливыми студентами, великолепным педагогическим коллективом и прекрасным руководством. Поскольку все ВУЗы были объединены единым государственным руководством, ВУЗ имел статус всесоюзного.

Этому способствовало единое двуязычное обучение, где на равноправной основе существовали русские и молдавские группы.

Евгений Лабовский приехал из г. Одессы, который в те годы называли неофициально филиалом кишиневской консерватории, где выпускники из нашей республики пользовались всеми льготами наравне со студентами из Украины. Хочу отметить, что такими же льготами пользовались также выпускники из г. Черновцы, Николаева, Кривого Рога и других мест Украины.

Такая широкая география создавала неповторимый языковой колорит контингента студентов, интересные профессиональные контакты и тот неповторимый дух постоянного соперничества. Дело в том, что одесские выпускники, приехавшие на учебу в нашу республику, обладали прекрасными инструментальными качествами, многие из них пользовались «зеленой» дорогой, поступая в стены московской, ленинградской и нижегородской консерватории. Выпускники из нашей республики также поступали в вышеназванные ВУЗы, успешно их заканчивали, поэтому хороший пример из братской Украины весьма плодотворное влиял на наших студентов.

Вспоминая те далекие годы, не могу не отметить прекрасное исполнение Е. Лабовским концерта для скрипки с оркестром А. Хачатуряна, который он успешно исполнил на приемных экзаменах, а также концерта №2 С. Прокофьева. Сохранилось в моей памяти также исполнение квинтета для фортепиано, двух скрипок, альта и виолончели Д. Шостаковича в ансамбле с Л. Афанасьевой (фортепиано), А. Вайсманом (альт) и Г. Фридманом (виолончель). Е. Лабовский продемонстрировал не только личные исполнительские качества, но также талант руководителя и организатора. Его замечания всегда были предельно точны, образны. Я горжусь, что сидел в ансамбле рядом с таким великолепным музыкантом, каким являлся Е. Лабовский. Эти его достоинства особенно ярко выделились в роли концертмейстера группы вторых скрипок, которую он выполнял на протяжении почти 50-ти лет.

Следует отметить его работу преподавателя лицея Ч. Порумбеску, где он руководил классом камерного ансамбля. Нельзя и позабыть о студенческих годах Жени, о его активном участии в студенческом научном обществе, в конкурсах которого он был отмечен за профессиональное, вдумчивое отношение в раскрытии темы не только и не столько музыкального содержания, но и в области знаний по политэкономии.

Творческий облик Е. Лабовского весьма многогранен, в симфоническом оркестре филармонии им. С. Лункевича он пользовался неизменным уважением товарищей и коллег по работе.

К сожалению, жестокая смерть вырвала этого необыкновенного человека, музыканта и исполнителя из наших рядов. Память о нем навсегда сохранится в сердцах тех, кто хорошо знал его.

Юхно Ольга Викторовна

Коллега по ансамблю. Кишинёв, Республика Молдова. Сентябрь 2016 г.

Каждая личность, встреченная нами в жизни, является для нас уроком. Евгений Михайлович Лабовский стал уроком в высшей степени гармоничного сочетания человеческих и профессиональных начал.

Камерный ансамбль - это особая сфера деятельности музыканта, где каждому партнеру надлежит иметь личную музыкальную волю и уметь объединять её с волей другого во

имя общей цели. Не секрет, что зачастую ансамбль грешит доминированием одной воли при корректном “аккомпанировании” остальных исполнителей. Один солирует, другие покорно его сопровождают. Либо иная ситуация: каждый дорожит только личным мнением и, при общем формально правильном исполнении нотного текста, играет “свою музыку...”. Евгений Михайлович всегда имел чёткую музыкальную позицию, глубоко личностное видение и понимание исполняемого произведения. И вместе с тем он не только слышал другого, и это не было просто данью вежливому сосуществованию. Здесь проявлялись искреннее уважение и живой интерес одной личности к другой. Он воистину был отмечен даром общения высокой пробы - и в музыке, и в жизни.

Особое внимание Е. М. уделял работе над формой - формой в высшем аристотелевско- творческом значении. Никогда это не было схоластикой. Выявление структуры, логических связей, скрытого смысла ничуть не противоречит вдохновению и восхищению прекрасным. Всё прекрасное немыслимо без формы - в противном случае оно вырождается в неуправляемый поток эмоций или эстетическую манию жонглирования “нюансами.”

Бог одарил Е. М. незаурядным интеллектом и тонкой, чуткой душой, скрытой подчас за сдержанностью и иронией.

Мы с Н. К. Козловой (именно она собрала нас в ансамбле) играли с ним вершины творчества Бетховена (трио B-dur, D-dur), Шуберта (трио Es-dur), Брамса (трио H-dur, C-dur, c-moll), трио Моцарта, Гайдна… И всегда это была совместная радость проживания и переживания глубочайших человеческих откровений.

Евгений Михайлович также обладал значительным педагогическим даром. Я имела возможность видеть, как он общался с учениками. Всегда присутствовало неизменное уважение, доброта и обращение к личности - и дети переставали быть просто детьми, послушными или не очень. Их лица поразительным образом преображались, они становились строгими, серьёзными, сосредоточенными - они становились личностными.

И это, пожалуй, главный урок. Настоящая личность не та, что громко декларирует себя, подавляя окружающих, или пренебрегая ими, а та, что позволяет открыться рядом другой личности - открыться с радостью и благодарностью.

Светлая память этому удивительному человеку.

Лариса Капацына

Музыкант. Кишинёв, Республика Молдова. Июнь, 2016 год

Для меня Лабовские Лариса Михайловна и Евгений Михайлович были и остаются истинными наставниками и колоссальной творческой поддержкой с раннего детства. Теперь я называю их своими музыкальными родителями. Они воспитали во мне музыканта, человека, научили меня слышать и слушать музыку, заниматься музыкой, не прекращая работать над собой, быть преданной своему делу. Кроме прочной технической и исполнительской базы, которая так нужна любому музыканту, они дали мне вдохновение и веру в себя, благодаря которой я до сих пор занимаюсь своим любимым делом.

Я уверенна, что каждый, кто был знаком с Евгением Михайловичем, и кто находился с ним в творческом союзе, носит в себе его свет, мудрость и особое отношение к музыке. Мне посчастливилось знать Евгения Михайловича и быть его ученицей с самого детства. Я говорю ученицей, потому что любой телефонный звонок, любой разговор с ним, не говоря уже о консультациях или уроках, являлись для меня ценными источниками информации, огромным творческим импульсом, зарядом, наполняли новой энергией и желанием продолжать заниматься, работать и совершенствоваться в своей профессии.

При каждой встрече с Евгением Михайловичем, я понимала, что я говорю с невероятно эрудированным, начитанным человеком, глубоко мыслящим и глубоко чувствующим музыку. Можно было обсуждать любые темы из области искусства и культуры в целом, - у него всегда находилась интересная история на данную тему, причем, со множеством деталей и красок. Я всегда поражалась этому, а для себя пыталась понять: как один человек может иметь такой багаж знаний и так легко этими знаниями оперировать.

Евгений Михайлович часто приходил на наши репетиции с Ларисой Михайловной, вносил свои корректировки, дополнения, подчас поднимая процесс работы над произведением на новый исполнительский уровень. Но наше общение не заканчивалось одной репетицией. Я помню, как после урока мы вместе шли к остановке общественного транспорта и обсуждали самые разные темы, связанные с музыкой и другими видами искусства. Рассказы Евгения Михайловича были настолько увлекательны (той информации я бы не услышала на уроках музыкальной литературы), что мне не хотелось прощаться и идти домой, мое внимание и воображение было полностью захвачено самой беседой и магической личностью моего собеседника.

Одно из воспоминаний хранит впечатление о рассказах Евгения Михайловича о жизни Шостаковича. Кроме деталей событий и особого мнения самого Евгения Михайловича на эту тему, меня поразил тот факт, что Евгений Михайлович прочел эту биографию из книги на английском языке, которая не была переведена на русский. Таким пытливым музыкантом и мыслителем он был.

Несмотря на то, что я была довольно юной ученицей, уроки с Евгением Михайловичем, остались в моей памяти по сей день. Я возвращаюсь к ним мысленно каждый раз, когда занимаюсь сама и когда преподаю своим ученикам.

Самым любимым моментом занятий с Евгением Михайловичем было особое внимание оркестровому мышлению во время работы над произведением и прослушивание каждой отдельной мелодической линии, каждого голоса; “дыхание смычка” во фразировке, особое внимание к интонации каждого мотива, распределение акцентов и динамика внутри фразы. Ведь Евгений Михайлович не был играющим пианистом, а мог так много важного и нужного привнести в работу музыканта- пианиста. Он мог подобрать нужные и точные слова в помощь над работой каждого произведения, над которым мы занимались, связывая разговор о музыкальной идее в данном опусе с деталями из биографии композитора, побуждая задуматься над тем, что могло повлиять на то или иное настроение и характер пьесы. Мне особо нравилось, когда Евгений Михайлович строил мостики от одного произведения к другому и находил различные пересечения элементов и стилей. Это открывало новые границы восприятия музыки, которую я играла, и углубляло сам процесс исполнения.

Я благодарна Евгению Михайловичу за его чуткость, внимательность, бережность в отношении меня как музыканта и как человека, за его сильнейшую поддержку, которую я ощущала вне зависимости от того, был ли это урок или просто беседа по телефону. Мне будет очень его не хватать, как музыкального наставника и как доброго друга, с которым можно поделиться и быть всегда услышанным.

Алина Иохвидова

Филолог, канд. филол. наук. Журналист. Торонто, Канада. Октябрь 2016 г.

О Жеке Лабовском

Что греха таить, мы уже в таком возрасте, что всякое может случиться со всяким. И поступают, пока, слава Богу, не так часто, грустные сообщения. С нашего могучего дерева, еще недавно цветущего и зеленеющего, отлетают уже первые пожелтевшие листочки. Но это еще поначалу не так заметно. А вот когда обламывается целая мощная ветка, тогда все дерево в опасности.

Евгений Лабовский, которого мы обычно звали Жекой, а позднее, по праву, Королем, был, наверное, такой ветвью, во многом определяющей облик самого дерева. Дерево это, в самом широком смысле, можно назвать первым послевоенным поколением, в Америке именуемом бэби-буммерс (т.е. самое многочисленное в прошлом веке поколение), которое теперь понемногу переходит в разряд пенсионеров (или, на американский лад, синиоров, что, конечно, звучит более импозантно, но смысла не меняет).

В более узком смысле Женя составлял основу группы школьных друзей, получивших поздней название «Кворума». Более подробно о «Кворуме» написали одноклассники Жени, поэтому я не буду повторяться. В составе «Кворума» находился и мой старший брат Евгений, которого в семье и среди друзей знали как Гену. Это было удобно, можно было не путать двух Евгениев, тем более, что даже дни их рождения почти совпадали: Женя Лабовский родился 23 февраля 1946 г., а мой брат двумя днями раньше.

Немного подробней остановлюсь на том, почему Гена не с первого класса сдружился с Женей Лабовским и Колей Дорфманом. Это даже забавно и в некотором отношении отражает особенности той эпохи. Дело в том, что на протяжении шести лет брат каждый год менял либо школу, либо класс, в котором учился. И это не было связано с тем, что Гена был каким-то хулиганом, двоечником-второгодником или чем-то в таком роде. Нет, он был отличником и вполне себе тихим и законопослушным мальчиком (хотя при случае мог и постоять за себя). Но так получилось, что наша семья все время на протяжении трех лет переезжала с места на место, причем в разные концы Одессы. Поневоле приходилось менять школу. Наконец, папа получил новую квартиру в доме, принадлежавшем Строительному институту. Дом этот был на углу двух больших улиц, Чичерина (ныне Успенской) и Александровского проспекта (этот проспект стал затем Сталинским и, наконец, Мира; сейчас ему возвращено изначальное название). А на самом углу этих двух улиц находилась школа №92 (сейчас, кажется, №68), бывшая гимназия. Стена нашего дома, даже самой нашей квартиры, вплотную примыкала к стене этой школы. Казалось бы, и брату, и мне (я как раз должна была пойти в первый класс) было самое место в «древних стенах» этой школы. Но не тут-то было. Гена сперва отправился в другую школу, находившуюся немного подальше, но в новом красивом здании. У нее была репутация «престижной», но не знаю, насколько это соответствовало действительности. И вдруг по городу Одессе разнесся слух: открывается новая школа, в которой часть предметов будет вестись на английском языке! А язык этот будут изучать с первого класса! Вы представить себе не можете, какой шум поднялся в нашей «жемчужине у моря»! Шутка ли! Дело было в 1956 году, вроде можно было уже не опасаться, что за знание английского языка тебя объявят шпионом. Мама наша была преподавателем этого самого английского, а мы с братом уже года два как его изучали под руководством известного в городе педагога, по рождению канадца (украинца по происхождению), Джона Григорьевича Бурлака. Разумеется, мама «проходила» с нами все занятия, следила за подготовкой к урокам с Джоном и изрядно нас гоняла по всему материалу. В результате мы уже прилично знали английский, а Гена даже самостоятельно выучился читать (тогда была такая мода, чтобы изучать только разговорный язык, так что меня читать не учили, я выучилась поздней, а вот Генке было лень учить наизусть тексты диалогов и стихов, так он и научился читать сам). И вот появилась возможность еще более углубленно знать язык! Нечего говорить, что пол-Одессы ринулись записывать своих чад в эту школу. Она была далековато от нашего дома, но это казалось не столь важным.

После первой недели обучения в этой «школе нашей мечты» выяснилось следующее: первые классы переполнены, английского в них не будет еще три года, а все обучение будет вестись на украинском языке. Русский будет отдельным предметом, всего пару раз в неделю. Меня немедленно изъяли из этого класса, еще неделю, к моей большой радости, я сидела дома, а потом записали все-таки в 92-ю школу, где я и проучилась, не без пользы, все последующие восемь лет. А вот Гену оставили в четвертом классе, т.к. там был уже «усиленный английский». Вскоре оказалось, что ведет этот предмет учительница, раньше преподававшая, видимо, немецкий. Во всяком случае, она произносила английские слова так, как это принято в немецком. Брат Гена с простодушием младенца начал исправлять ее ошибки, а дети почему-то доверяли именно ему, а не учительнице. Назревал скандал. Родители наши не могли дождаться окончания учебного года, чтобы забрать Гену из этой «престижной» школы. Наконец, дождались. И перевели его все в ту же родную 92-ю. Казалось, на этом злоключения брата завершились. Ан нет!

Проучившись год в пятом классе, он вновь оказался перед дилеммой: его класс почему-то решено было перевести в другую школу. Можете представить, что было с моими бедными родителями и с самим Геной!

Все же решено было пожертвовать классом и друзьями, но остаться в той же школе. Вот так, наконец, после стольких мытарств, брат оказался в одном классе с Женей Лабовским и Колей Дорфманом. Надо сказать, что у Гены в каждом из тех классов, в которых он учился, были друзья- приятели, и очень неплохие ребята. Но так обычно получается, что в таком возрасте даже крепкая дружба часто затухает, если дети учатся в разных школах. И возникают новые связи, новая дружба. Я надеюсь, мне простят это маленькое отступление.

Вскоре в рассказах Гены о занятиях в новом классе (а надо сказать, что он не только рассказывал, но и показывал в лицах, так что мы порой покатывались со смеху) все чаще стало упоминаться имя Жени (Жеки) Лабовского. «Женя Лабовский считает, что… А вот Жека говорит, что...» и так далее. Стало ясно, что Жека – это высший авторитет в классе и для Гены, в частности. Гена был потрясен способностями нового друга: решать в уме самые сложные задачи, запоминать при этом то, что объясняет учитель в классе, настолько точно, что ему уже не нужно было прочитывать материал учебника, - это, согласитесь, не всем дано. В общем, такие способности производили впечатление не только на школьников, но и на самих учителей. В довершение ко всему, Женя серьезно занимался музыкой, играл на скрипке, что, понятное дело, требовало особого слуха и других музыкальных способностей.

В этом классе были и другие хорошие ребята: Коля Дорфман (Киса), Гриша Варшавский, Валера Зайвый и еще несколько мальчишек, которые стали постепенно появляться в нашей квартире. Родители наши очень любили молодежь и старались, чтобы наши друзья приходили в дом.

Прирожденные педагоги, они старались им привить любовь к тому, что любили сами всей душой: к музыке и литературе, искусству и науке. Я, помнится, уже гораздо позже не без удивления услышала от Жени Лабовского, что некоторые высказывания моего отца о музыке произвели на него сильное впечатление и заставили серьезней относиться к знанию музыкальных произведений. Это было для меня тем более удивительно, что Жека происходил из семьи, где были профессиональные музыканты, а его мама, Ида Исааковна, сама прекрасно играла на фортепьяно и аккомпанировала сыну. Мои же родители были дилетантами, хоть и настоящими меломанами.

В числе игр, которые очень любили мои родители и приучили к ним и нас, была игра «в слова»: из большого слова составляются новые слова. При этом для начинающих были правила попроще, а для «матерых» игроков они усложнялись. Например, не считалось слово, если в нем буквы шли в том же порядке, что и в исходном, зачитывались только существительные в именительном падеже, устанавливались минимумы букв (например, минимум четыре или пять букв) и другие ограничения. Для Жени в этом не было никаких проблем. Он очень тонко чувствовал комбинаторику и мгновенно понимал, сколько слов и в каких комбинациях букв можно извлечь из исходного слова. А запас слов у него был уже тогда огромный. Женя потом, правда, отзывался об игре в «слова» немного скептически, дескать, она несколько примитивна. Все-таки, думаю, эта игра была полезна даже и для него.

Но вообще-то Женя любил все игры, где требовалось понимать комбинации, предвидеть и просчитывать ходы. В их число входил даже и преферанс. Уже несколько позже, когда мы иногда проводили часть отпуска в полном или частичном составе «Кворума», я наблюдала, как Жека играл в преферанс с какими-то мужиками на пляже. У него оказался однажды довольно туповатый партнер, который все время ходил неудачно и необдуманно. Король очень горячился, пытался обучить этого дядю премудростям игры, но, похоже, зря старался.

Иногда в нашей квартире устраивались не только интеллектуальные, так сказать, бои. Расскажу один забавный эпизод так, как его пересказывали в нашей семье. Гена начал увлекаться игрой в большой теннис, каждую свободную минуту он использовал, чтобы отрабатывать навыки разных ударов. Для этого требуются либо стенка, от которой отскакивают мячи, либо специальные тренажеры. Конечно, о последнем в те времена не было и речи, а в качестве таковых использовалась либо я, либо приятели: мы набрасывали мячик на ракетку, а Гена отбивал. Надо сказать, что мы жили в «малокоммунальной» квартире. Две комнаты занимала наша семья, а две комнаты поменьше наш «малокоммунальный сосед», как он себя называл, тогда доцент, Иван Тимофеевич Балуков, инвалид войны, но моложе родителей. Наши комнаты находились по обе стороны большого коридора, дверь из которого вела в коридор поменьше, а оттуда в кухню и прочие службы. Эта дверь закрывалась, получалось нечто вроде стенки. Гена и его друзья, ничтоже сумняшеся, иногда принимались колотить в эту стенку либо об пол теннисным мячиком и ракеткой. Можно представить себе, какой поднимался при этом грохот. Наш малокоммунальный Иван Тимофеевич при этом выглядывал из своей комнаты, заспанный, и спрашивал миролюбиво:

«Мальчики, вы что, в шахматы играете?» Его терпению можно было позавидовать. Конечно, родители устроили Гене нагоняй, так как это он был инициатором таких «тренировок». Но ребята, в том числе и Жека, сопровождали его и в тренировках на открытом воздухе. Правда, в большой теннис они, как я понимаю, играть не стали, а вот в настольный часто игрывали. Вообще, я была немного удивлена, когда узнала, что Жека охотно играл в баскетбол. У него с детства были проблемы с переломами ног, поэтому ему не следовало серьезно заниматься спортом, в котором всегда есть место травмам. Но плавал он отлично. Впрочем, для нас, одесситов, это было делом совершенно естественным.

Конечно, для меня, в ту пору еще младшей школьницы, друзья брата имели особый статус: они были именно «друзьями брата», т.е. не совсем моими. У меня, разумеется, были свои подружки или приятели. Но и с этими ребятами меня связывали какие-то очень хорошие чувства, они для меня были как бы продолжением личности брата, а порой как бы и улучшением оной, если можно так выразиться. К тому же папа и мама всегда их держали в сфере своего внимания, одобрительно отзывались об их достоинствах, иногда укоряли за некоторые недостатки и провинности. Что касается меня, то я всегда тянулась за старшим братом, читала его книги и учебники (даже когда не понимала там многого). Поэтому его друзья были для меня тоже как бы важными ориентирами в жизни того периода.

Но постепенно мы росли, Гена с ребятами окончили «неполную среднюю школу», т.е. восьмилетку. Наступила пора «хрущевских реформ», о которых я уже писала в моей первой книжке . Ребятам предстояло сделать выбор, куда пойти: либо остаться в прежней школе, где можно было получить «политехнический стаж», либо уходить в училище, техникум, вечернюю школу и на предприятие.

Коля и Гена пошли в вечернюю школу и на работу - зарабатывать производственный стаж, т.к. собирались идти дальше по технической части. По крайней мере, таков был изначальный план. А для Жени Лабовского все решалось однозначно – в музыкальное училище по классу скрипки. У него к тому моменту, как вспоминают друзья-музыканты, уже был солидный репертуар. Я, к сожалению, в тот период как-то меньше общалась с ребятами из «Кворума», у них была своя жизнь, а у меня своя. И к тому же так получалось, что Гена с Колей учились все же вместе, хоть и работали порознь, а у Жени завелись совсем новые товарищи. Вот тогда как раз у нас в доме впервые появился новый приятель Жени Павел Литовченко. Он стал часто приходить, сразу же садился за пианино и начинал либо играть какие-то пьесы, либо импровизировать, причем очень здорово. Я с удовольствием слушала его игру. Жаль, что они с Женей вместе ничего не играли у нас. Павлик и его жена Наташа Лебедева, тоже написавшая воспоминания о Жене, конечно, лучше моего знают этот период его жизни. Я только помню, что иногда они собирались даже в какие-то совместные путешествия, в Кишинев, например, на концерт Святослава Рихтера. Потом Коля Дорфман поступил в московский Физтех, что было огромным успехом. Гена же сначала поступил в Одесский институт инженеров морского флота (ОИИМФ, в просторечии называемый Водным), Павлик Литовченко в Одесскую консерваторию на отделение фортепьяно (уж не помню, с какого именно курса Павлик стал учиться в классе знаменитой Серафимы Могилевской, ученицы «самого» Г. Нейгауза, воспитавшей целую плеяду блестящих исполнителей). Женя Лабовский поступил в Кишиневский институт искусств на исполнительское отделение скрипки. Я впоследствии узнала от Иды Исааковны, мамы Жени, что он сначала учился еще и на теоретическом отделении. Но затем администрация института решила, что это уж слишком «роскошно», и то ли запретили ему учиться сразу на двух факультетах, либо как-то по-иному этому помешали. Боюсь в чем-то ошибиться, но второй факультет ему окончить не дали (я не сомневаюсь, что дело было отнюдь не в том, что он как-то «не справлялся» с программой).

К сожалению, в этот период мы все реже стали видеть Женю у нас дома. Но в свои приезды на каникулы он все-таки бывал у нас. Однажды мы отправились вместе на встречу Нового года. Я встречала в другой компании, но Генка и Жека проводили меня к тому дому, а сами отправились куда-то в другое место. Запомнилось, как Жека заставил Гену надеть галстук (тот терпеть не мог всякой официальной одежды). Завязывая ему узел, он приговаривал: «Давай, давай, вяжи его, для этого тебе шея дадена!» Вообще, там, где был Жека, всегда были юмор, смех и хорошее настроение. Я в жизни мало встречала таких людей, чтоб умели так ободрить, успокоить, настроить на позитивный лад. При этом он не принадлежал к типу эдаких «натужных» остряков, генерирующих, так сказать, непрерывные хохмы. Нет, шутки рождались как-то очень органично, непринужденно, не подавляли собеседника.

Рассказывая нашим знакомым математикам о происхождении названия улицы Дж. Гарибальди (ныне им. Леха Качиньского), он объяснял его так: Гарибальди посетил Одессу в детском возрасте. Это произвело на него столь неизгладимое впечатление, что он сразу же решил возглавить освободительное движение в Италии.

В другой раз он объяснил им же некую одесскую особенность. Дело в том, что в Одессе было довольно много немецких лютеранских церквей (кирх). После войны их практически уничтожили, сбили с готических башен кресты. А потом во многих из этих кирх были открыты физкультурные залы. Женя так трактовал это явление: советское правительство решило превратить эти храмы духа в храмы тела.

Гуляя с нами по городу, Женя вдруг увидел телефонную будку, на которой недоставало первой буквы. Король пришел в восторг. «Еле фон! Еле-еле-фон! Это же просто гениально!». А мы, наверное, просто и не заметили бы юмора ситуации.

Однажды я поделилась с ним методом чистки обуви, если она запачкалась по дороге на какое- либо торжество. Метод простой: верхняя часть обуви вытирается поочередно правой и левой ногами сзади о брюки, если таковые в наличии, или, в крайнем случае, о чулки. Жека посмеялся, но внес уточнение: очень важно, что именно является «казенным обмундированием» - обувь или брюки. Если брюки, то, конечно, нужно чистить обувь об них, но если брюки свои, а обувь оркестрантская, то тут такой способ не подойдет.

Даже в одну из наших последних бесед, уже через «Скайп», из Молдовы в Канаду, когда Женя уже был тяжело болен, он продолжал шутить так, что у нас с моим мужем Валерой возникло ощущение, увы, обманчивое, что он бодр и почти здоров. Что он говорил тогда? Передаю ему слово.

Жека: Вот приветствие по-одесски. Его структурные признаки такие же, как у симфонии. Есть простая трехчастная форма:

- Моня, здравствуй, Моня!

А есть форма сложная трехчастная:

- Здравствуй, Моня, … твою мать, Моня!

И еще такое. Надо петь не так, как мы привыкли:

Там сидела Мурка
В кожаной тужурке…

А вот так:

Там сидел Амурка
В кожаной тужурке…

Как-то Король рассказывал о гастролях оркестра в Ницце, если не ошибаюсь. Оркестр и хор, которые должны были исполнять 9-ю симфонию Бетховена, застряли в дороге из-за неполадки с автобусами. Им срочно прислали другой автобус, но выяснилось, что хор и оркестр в одном автобусе не поместятся. Что делать? Было решено первым отправить оркестр, поскольку, как известно, хор вступает только в самом финале. Оркестр прибыл вовремя, однако дирижер задал совершенно похоронный темп – он боялся, что хор не подвезут к нужному моменту. В таком темпе он вел все части, в том числе и бурное «Скерцо». И все время поглядывал за кулисы: не появились ли вокалисты? Наконец, они прибыли и начали потихоньку выходить на сцену и занимать свои места. Увидев это, дирижер с такой энергией и в таком темпе «погнал» симфонию, что на следующий день газеты, давшие рецензию на этот концерт, не без удивления вопрошали, что это за новая трактовка темпов в знаменитой симфонии. Конечно, в передаче Жени этот эпизод звучал намного смешней, чем это смогла передать я.

Женя, конечно, не только «хохмил». Когда наступили годы «перестройки», многие из нас смотрели фильм «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Я в тот год приехала со своими студентами в Одессу, и мы встретились с Королем у ЛебЛитов (так сокращенно называли себя Павел Литовченко и Наташа Лебедева). Разговорились, помимо прочего, и об этом фильме. Женя очень высоко оценил музыкальную сторону этой вещи, например, использование стретты Манрико из вердиевского «Трубадура» для характеристики одного из главных персонажей фильма. Я вспомнила также сцену с пением «Оды к радости» Бетховена. Одна из героинь фильма, старая большевичка, поет «Оду», не слушая, что ей говорит ее подруга об ужасных репрессиях и гонениях, происходящих повседневно. Тут Король поправил меня: не «не слушает», а «не желает слушать», еще точнее «НЕ ЖЕЛАЕТ СЛЫШАТЬ». Это было очень точное и меткое замечание, и теперь, когда я часто замечаю эту болезнь нашей интеллигенции – не желать слышать и видеть реальность, не желать расставаться со своими иллюзиями, пусть и прекрасными, - я всегда вспоминаю это высказывание Короля. Это было прямое попадание.

Запомнился мне 1967 год. Для меня он был особенным, да и для всей нашей семьи. Папа наш защитил в тот год докторскую диссертацию, а я окончила школу. Нужно было поступать в вуз, но в Одессе факультет иностранных языков имелся только в университете, а туда мне путь был попросту закрыт. Не буду вдаваться сейчас в подробности такой ситуации, но для многих моих сверстников, живших на Украине в ту пору и имевших «не тот 5-й пункт» в паспорте, вопросов, думаю, не возникнет. Собственно, по такой же точно причине и Женя Лабовский не стал поступать в Одесскую консерваторию, хотя его репертуар был такой, с каким обычно эту консерваторию заканчивают.

Алина Иохвидова. Одесса, 1 мая 1967г. Фото Павлика ЛитовченкоАлина Иохвидова. Одесса, 1 мая 1967г. Фото Павлика ЛитовченкоПоэтому наши родители, посовещавшись, пришли к выводу, что раз уж дочери нужно покидать родной город, чтобы учиться в университете, то лучше ехать всей семьей. Папу приняли на работу в Воронежский госуниверситет (ВГУ), где он вскоре стал профессором математико-механического факультета. Гену перевели на математическое отделение (он к тому времени твердо решил стать математиком), я поступила на французское отделение факультета романо-германской филологии, сдав на «отлично» профилирующий французский (у меня была золотая медаль), мама стала работать там же несколько позже.

Мы очень по-разному восприняли этот отъезд. Я была рада и довольна, для меня это было началом новой жизни. Был доволен и папа. А вот для брата и мамы это оказалось, по ряду причин, тяжелым испытанием. В то же время, нужно было собираться, паковать вещи, книги, - короче, покидать насиженное место, с которым многое было связано. Мама буквально заболела. Позже, когда нам пришлось навсегда покидать родину, я очень хорошо поняла, что она тогда испытывала. И вот тогда пришли нам на помощь друзья, в том числе и ребята из «Кворума». У них каникулы подходили к концу, но они не пожалели времени и сил, помогли нам упаковать и погрузить книги и другие вещи. Как-то их присутствие и особенно шутки Жени нам помогли, подняли настроение. И потом весь «Кворум» пришел нас провожать на вокзал, хотя поезд отходил часа в два ночи. Трудно все это забыть!

Чтобы как-то приободрить Гену, они склеили большое письмо в виде газеты, с фотографиями и шутками, порой не предназначенными для дамских ушей и глаз. Но так получилось, что пакет пришел почему-то вскрытым, Гена был в колхозе, где обычно в советские времена постигали науку осенью студенты. Так что мы ненароком прочитали это послание. Посмеялись от души.

Можно было бы предположить, что теперь, когда нас всех разнесло уже совсем далеко друг от друга, общение наше и дружба пойдут на убыль. Но, к счастью, так не случилось. Встречались при каждой возможности: ребята ходили в походы, мы собирались в Одессе, а поздней уже в Москве. Получилось так, что Коля Дорфман, окончив Физтех, остался в аспирантуре в Москве, а поздней там же нашел себе и жену, Наташу Азарх, с которой они и живут там по сей день в окружении детей и внуков. А я после окончания ВГУ приехала к своему мужу Валерию Воевудскому, тоже в Москву. Верней, в Подмосковье, где он первые два года работал на станции космического слежения программистом. Потом он перевелся на работу в Академгородок в Красной Пахре, поздней переименованный в город Троицк. Там мы с ним жили и работали десять лет, до самого возвращения в родной Воронеж. А в самом начале нашей московской эпопеи, в 1972 году, мы с Валерой оказались без жилья, я без прописки и без работы, в Москве, изнывающей от необычного зноя и засухи. Горели торфяные леса, над столицей стоял смог и пахло гарью. Я еще ухитрилась в эту жару простудиться, болело горло. Валера рано утром уезжал на работу далеко за город, возвращался поздно вечером. Настроение было ниже плинтуса, как говорится. И тут вдруг объявились Коля Дорфман, Женя Лабовский с двоюродным братом Игорем, а потом подъехали Павлик Литовченко с женой Наташей и сестрой Таней. В заключение прибыл и наш Гена, мы его встретили-приветили. Я теперь уже точно не припомню, где разместилась вся эта теплая компания. Кажется, у всех были в Москве какие-то друзья или родичи. А Король, кажется, был с оркестром на гастролях. Но это не так уж важно, а важно было то, что мы в таком расширенном составе ни до, ни после, кажется, долго не собирались. Нам с Валеркой повезло: один наш родич договорился с какой-то сослуживицей, чтобы мы пожили у нее в квартире недельки три-четыре. Так что мы смогли устроить небольшой «сабантуй» на этой довольно просторной квартире.

Собрали все наши припасы продовольствия, получилось вполне качественное застолье. Конечно, пригодилось и хорошее вино (уж не помню, привез ли его Король из Молдавии или Павлик из Одессы, но, кажется, в Москве тоже что-то прикупили). Было очень весело. Мы еще съездили в Сергиев Посад (тогда Загорск), посетили монастырь и другие святые места. Это было похоже на глоток свежей воды или свежего воздуха в это угарное лето.

В 1991 году мы трое – Валера, наша дочь Наночка и я, - в последний раз побывали в Одессе, попрощались со всеми, со многими тоже в последний раз. Гостили мы у жениной мамы Иды Исааковны и ее родной сестры Розы. Находилась эта уютная и гостеприимная квартира на Дерибасовской в доме бывшей известной гостиницы. Вообще, родные Жени отличались исключительным радушием и гостеприимством, о которых можно было бы написать отдельную книгу.

Я не буду описывать все наши встречи в Одессе и Кишиневе, это заняло бы слишком много места. Скажу только, что тогда в нашу компанию прочно вошла Лариса, жена Жени. Мы часто гуляли вместе, наша дочка Нана и их сын Саша были примерно одного возраста, так что дети тоже вместе ходили на пляж и на прогулки, а мы, взрослые, находили иногда время поболтать о каких-то более сложных вещах. Всегда было интересно услышать мнение Жени по тому или иному вопросу. Его суждения были всегда очень четкими и точными, иногда необычными, хотя и без «оригинальничания». Не всегда мы придерживались одного с ним мнения, но для меня было как- то важно выслушать его точку зрения на разные вопросы, будь то политические проблемы, будь то музыка. Конечно, в последнем вопросе его мнение было неизмеримо более грамотным и веским, нежели мое, но он никогда его никому не навязывал. Вообще же, я просто уверена, что он мог бы стать выдающимся музыкальным критиком, если бы… Я даже не знаю, что «если бы». Мне слишком трудно судить, какие обстоятельства заставляют человека действовать таким или иным образом, почему он принимает то или иное решение. Одно только мне понятно: там, где Женя трудился, его все очень высоко ценили, любили и уважали. Может быть, именно это удерживало его от того, чтобы сразу принять решение, которое слишком резко поменяло бы его жизнь. А потом оказалось, что и времени у него для этого уже не было…

Когда я предложила всем, кто знал и любил Женю Лабовского, нашего Короля, написать все, что они помнят о нем, была у меня и еще одна мысль: пока еще есть какие-то силы и память, провести что-то вроде переклички, вспомнить не только о нем, таком светлом и замечательном человеке, но и друг о друге. Я надеюсь, что в какой-то мере это удалось.

Мая Симановская

Врач, онколог-радиолог (MD - radiation oncologist). Бостон, США. Ноябрь 2016

Женя Лабовский был моим двоюродным братом.

Я помню его маленьким мальчиком - он читает "Двенадцать стульев" и громко хохочет.

Тогда, в ранние послевоенные годы, он жил на Пушкинской улице в квартире бабушки Дуси и тёти Розы. Это была длинная комната на первом этаже.

Тётя Роза, или как многие её звали "Розочка", была инвалидом с неунывающим характером и добрым сердцем. Большую часть времени она сидела у окна с надомной работой в руках.

Много лет они так и жили "за занавеской", как говорил Женин отец, пока не получили "самостоятельную" комнату. У Жени были эндокринные проблемы, приводившие к частым переломам костей. Он никогда не плакал, и, едва поправившись, сразу возвращался к обыденной жизни.

Родители Жени познакомились в Ташкенте, куда оба были эвакуированы по работе.

Я помню как тётя Дуся, Женина мама, вбежала к нам во двор 9-го мая и радостно сообщила об окончании войны.

Дядя Миша был единственным членом большой семьи Лабовских - Гуревичей (фамилия деда), поддерживающих мою маму, когда моего отца, «врага народа», отправили в Воркуту. Из своих скудных инженерных средств он посылал нам витаминизированное варенье. А также помогал семье своего брата, живущего во Львове.

В его одесской комнате часто собиралась вся семья. Дядя Миша был мне как отец. В его честь я назвала своего сына.

Женя приезжал к нам в Ленинград. Конечно, филармония была для него «приманкой». Ему очень повезло с родителями: дядя Миша обладал музыкальным слухом много выше среднего, часто напевал оперные арии. Тётя Дуся - трудно представить человека более терпеливого, умеющего слушать, понять и помочь - играла на фортепиано, правда редко, не хватало на всё времени.

Благодаря таким генам и упорному труду, Женя стал энциклопедически образованным человеком.

Как-то мы вместе слушали вторую симфонию Малера. Женя комментировал каждую музыкальную фразу, и симфония приобрела для меня глубину и стала частью моей памяти о Жене. Когда Женя приезжaл к нам в гости в Бостон, я смогла его познакомить с альтистами и скрипачами нашей филармонии. Но он долго не решался нa эмиграцию. Я думаю, что на его решение повлияла неуверенность в своём музыкальном будущем, бесконечная преданность семье и уважение к своим коллегам.

Незадолго до его смерти, я спросила его по телефону, что он читает. Он ответил: "Пушкина, он неисчерпаем!"

Неисчерпаемым по своим способностям и душевным качествам был и Женя. Есть выражение "Мы живы, пока нас помнят". Мы будем помнить Женю всегда.

Нелли Мовила

Врач. Кишинев, Республика Молдова. Ноябрь 2016г.

Евгений Михайлович обучал моих детей: Анжелику, Павла и Елизавету Чиботару, особенно Анжелику, которая является студенткой 3-го курса Женевской консерватории. Мы все осиротели без него, очень скучаем.

Можно было бы вспоминать и вспоминать, удивляясь насколько много природа может дать человеку.

Замечательный, всегда какой-то недосягаемый по уровню мышления и отношения к людям. Он как никто другой понимал гармонию этого мира.

Меня очень удивила фраза, сказанная им: "Я должен отдать людям то, что дали когда-то мне". Неустанно обучая чужих детей постигать азы и красоту музыки, он делился своим опытом очень щедро.

Обладая энциклопедическими знаниями и незаурядным умом, он их заодно и образовывал. Невозможно передать словами, что чувствует мать, когда с таким трепетом, глубокими знаниями и невероятной отдачей обучают её детей.

Стоило только спросить или напеть какую-то музыкальную фразу, как тут же с немыслимой точностью рассказывалось об авторе произведения, времени написания и что именно он хотел этим показать, возможно изменить...

Глубочайшее терпение и наивысшая человеческая порядочность и скромность.

Никогда не забуду, как он приходил по субботам и воскресениям, в любую погоду перед поездками на конкурсы, особенно в Москву, не говоря уже о Швейцарии, и на мои незамысловатые вопросы отвечал: "Ваша дочь этого заслуживает".

Очень, очень рады, что такой человек встретился на нашем жизненном пути.

Моя дочь рассказывает, что перед ответственными выступлениями она себе говорит: "Я не должна подвести Евгения Михайловича".

Это был ангел небесный, который показывает людям какими надо быть, облегчая жизнь на Земле. Светлая память...